Сорок один килограмм изотопа против сорока одной тысячи спящих

Когда я придумывал этот рассказ, меня интересовала не катастрофа. Катастроф написано много, и все они примерно одинаковые.

Меня интересовала арифметика.

2077 год, война кончилась за одно утро. Горный инженер успевает спустить в шахту двести шесть человек — своих рабочих, их жён, детей, чужих из соседних посёлков. Дальше он делает то единственное, что умеет: садится и считает. Воздух, вода, калории, изотоп для генератора.

Изотопа хватает на четырнадцать месяцев. Зимы наверху — на четыре года. Без насосов горизонт затопит за девять суток.

Цифры не сходятся.

А в восемнадцати верстах, под увалом, стоит криохранилище: сорок одна тысяча двести капсул, и в контуре под каждой — грамм изотопа. Сорок один килограмм. Это не четырнадцать месяцев, это тридцать лет. Разбудить этих людей всё равно невозможно, это знает каждый школьник: ни один размороженный не прожил дольше сорока минут.

И в капсуле номер ноль лежит его отец.

Самое интересное в такой задаче — не то, как герой её решит. А то, что все, кто говорит «идти и брать», абсолютно не подлецы. У них внизу дети.

Кусок из третьей главы, разговор в машинной камере:

"Всех я собрал через сутки, в машинной камере, потому что это была единственная выработка, куда влезали двести человек.

Речей не говорил. Сказал ровно то, что было в журнале.

— Изотопа на четырнадцать месяцев. Зимы — на сорок восемь. Через девять суток после остановки насоса горизонт начнёт топить. За увалом лежит сорок один килограмм, это тридцать лет. Взять можно. Люди там мёртвые. Всё, я закончил. Теперь вы.

Говорили полтора часа.

Первым встал Мещеряк.

— Сергей Дмитриевич. Я вас уважаю. У меня внизу трое своих и жена. Я за то, чтобы идти.

— Слышу.

— Я не бандит, — сказал он громко, в зал, и было понятно, что говорит он не мне. — Я двадцать лет под землёй. Я не хочу чужого. Но если выбирать между сорока тысячами покойников и своим Пашкой, я выбираю Пашку, и не надо на меня так смотреть.

На него никто не смотрел. Все смотрели в пол.

Потом говорила Зинаида Тимофеевна, фельдшер, шестьдесят один год.

— Афанасий Родионович прав, — сказала она. — И это самое плохое, что можно сказать про эту историю.

— Договаривайте.

— Договорю. Он прав сегодня. А через год мы будем сидеть и вспоминать, как это делали, и кто-то из наших мальчишек будет рассказывать, как он резал трубу под бабой в кольце. И этот мальчишка потом всю жизнь будет знать, что так можно. Вот это, Сергей Дмитриевич, обойдётся нам дороже сорока восьми месяцев.

Потом встал Кулёма, у которого жена была на шестом.

— Мне ваша совесть, — сказал он, — вот такая большая. Только жену я вам не отдам.

Потом кричали. Потом одна женщина сказала фразу, которую я слышу до сих пор:

— А если бы там лежала ваша мать?

— Там лежит мой отец, — сказал я.

В машинной камере стало очень тихо. Двести человек знали это и до собрания. Просто одно дело знать, а другое — когда сказали вслух.

— И что? — спросила она.

— Ничего, — сказал я. — Это не аргумент. Я его в расчёт не беру, и вы не берите. Если считать правильно, мой отец — один грамм из сорока одной тысячи двухсот. Одна двадцатитысячная процента. Такими величинами не решают.

— А чем решают?

— Расчётом. Я вам его и предъявлю."

Рассказ называется «Горняк», он короткий — четыре главы — и выложен целиком, бесплатно. Это приквел к моему циклу «Зодчий. Стальной род», но читается отдельно, знания книг не требует.

Всё, что там про вентиляцию, водоотлив и расход энергии, посчитано, а не выдумано. Если найдёте ошибку в цифрах — пишите в комментариях, поправлю и скажу спасибо. Для меня это крайне важно. Буду рад вашей обратной связи.