У Белобога рук много

Князь окинул взором пленника. Босой, высокий, жилистый, заросший до глаз сивой бородой, в оборванном, но чистом, белёного полотна платье до пят с чорными рунами на плечах, со скованными руками, стоял волхв, ещё не старый человек, смотрел исподлобья недобрыми очами.

«Ишь, платье чисто. Вольнó ж бабам стирать за ним», – подумал князь, но вслух сказал другое:

– Здрав будь, вълхове!

– И тебе здоровьичка, светлый князь.

– Слышал нашу беду?

– Слыхал, как не слыхать, сорока настрекотала.

– Что скажешь?

– Трудно тому, коли беда придёт к кому.

– Говори ясно, волхв! Жизнь твоя сей час решается.

– Мнишь, сам решаешь? – Сыч улыбнулся в бороду и смело глянул на князя. – У Белобога рук много, ано и твоими заправлят. Авось, выправит.

Брячиславу кровь ударила в голову от этакой дерзости. Хотел резкое сказать, да Ермил пал в ноги:

– Не прогневайся, княже, дозволь допросить волхва, потом уж прибей.

Брячислав уж и сам понял, что зазря разошёлся, негоже князю с простыми перебраниваться.

– Допрашивай, – кивнул, едва держа лицо.

– Слышь, Сыч, – начал Ермил, поигрывая булавой, – я человек простой, языком плести узоры не горазд. Скажи, что думаешь – ворожба или проклял кто наше городище? Всякий день да через день на погост людишек носим.

– А скажи, мил простой человек, по какому обряду хороните? – косясь на булаву, спросил волхв.

– Известно по какому. В землю роем, – потупя взор ответствовал Ермил.

– Аки кроты, значит. Угу. Так что ж ты хочешь, простой человек? Кроту – кротовье – во мраке слепым ползать. 

Сыч оглядел гридницу и продолжил, возвышая голос, глядя прямо на князя. 

– Старое капище отец твой порушил, княже. А лика нового бога я тута не зрю. Не там ли должон висеть? – указал скованными руками на красный угол. – Чьих будешь, княже? Камо грядеши? Старых богов кинувши, к новому не дошедши. Без бога сердце пусто, слепо, кротово. Ано свято место пусто не быват. Всяк чернь туда ползёт. Истинно говорю, кто от веры предков своих отошед, тот погибоша, аки Обри (5).

– Так что ж нам делать?! – вскричал Ермил. 

– Скажу, ежели князь возжелает слушать.

– Молви, душу не рви, – в звенящей тишине тихо проговорил Брячислав.

– Се ноне Русалии поминальные чтут, самое время отречься от ереси. И на летнего Ярилу, в Солнцекресъ, провести обряд старинный, водосвятный, жертвенный. Собрать ладейку, да отправить в дальний путь дедам и прадедам подарки с самым, что ни есть, дорогим, да с посланцем. А посланец тот – первенец, старший сын. И чем родовее, тем скорейше ýзрят предки ваши горести, тем быстрее откликнутся, замолвят пред богами. Ано простят. Вот моё слово.

В гнетущей тишине вдруг снаружи послышалась беготня, застучали, закричали:

– Батюшко, светлый князь! Родила, как есть родила! 

Ермил распахнул двери. Ворвались две сенные девки, пали пред князем и заголосили на все лады:

– Вот только у окошка сидела, потом встала, охнула, глядь, и воды отошли!

– Едва успели принять, так наружу поспешал княжич! Ажно выпрыгнул! И часа княгинюшка не мучилась!

– Вестнику – первый золотой! Уж как есть, не поскупись!

– Не орите, дуры! – Ермил пнул ближайшую. – Говорите толком! Кто встал? Кака така вода?

– Да что сказать-то, Ермилушка, уж сказано – сделано! С новорожденным нас! Мальчонка, княжич народился!

– Вот и жатва созрела! – громовым голосом произнёс волхв, поворотясь к обомлевшему Брячиславу.

*** 

Всю русальную неделю мужики на берегу ладейку правили, смолили да расписывали. Ладная получилась, словно лебедь тонкошейная. Всю неделю князь ходил смурной, всё думал, как его угораздило в лещодку (6), руки и ноги увязил. К жене и сыну не приблизился. Да и то, чего привыкать. Скоро в дальний путь младенчику… Бабы возле княгинюшки то плясали, то плакали. Сама она ни жива ни мертва, с ложа не вставала, сына не кормила, звали кормилицу. Дитё было покойно, не орало. Спало да титьку теребонькало.

В сам Ярилин день, на обестну (7) собрался народ на берегу, где капище старинное ране было. Пришли нарядно одеты, рубахи белы, сарафаны красны, стали полукруг. Позади сотник гридней поставил. У ладейки волхв кострище разложил и всё в небо чрез ладонь поглядывал. Как встало солнце прямо и стало палить, что невмочь, Сыч пошёл по людям, спрашивая громко, все ли с чистой душой пришли, не затаил ли кто тёмное, сердце открыто ли предкам. Коли в ком сомневался, то выталкивал оного из круга, а гридни гнали взашей с того места. Одна баба сама пала, как подкошена, видать, полуденица её взяла. Унесли в тень.

Двух крепких мужиков волхв взял в помощники. Согнулся над огнищем, достал камешек прозрачный, поймал в него солнечный луч. Сухая солома вспыхнула, и покуда огонь разгорался, Сыч в зубанку тренькал, а как в полную силу запылало – достал бубен и почал завывать. Поднесли ему белёно полотно, окропил его и велел в ладью снести. Поднесли хлебы – туда же. Потом сказал всем тащить к ладье, кто намерился что предкам передать. Народ побрёл. Кто яйца нёс, кто сало, кто курные пироги. Бабы браслеты кованые медные с себя снимали, бусы греческого стекла. И топор поклали, и за́ступ, а уж глиняных свистулек да расписных деревянных ложек бесчисленно.

Из птицы кто курочку жертвовал, кто гуся. Подвели козочку белую, волхв велел подручным заломить ей рога, сам достал нож булатный из-за пояса, полоснул по горлу – так и брызнуло. Начал той кровью мазать лоб и щоки, кто подбежал. И себя не забыл. С княжьего двора подвели бычка-сеголетку. Принялись понарошку уговаривать волхва, что взамен княжича. Трижды падали в ноги, просили принять. Волхв всё отверг.

Тогда позвали князя, подали сына. Брячислав взял ребёнка, вгляделся в личико. Дитё было покойно, глядело белёсыми глазами по сторонам да пускало слюни. И вдруг сложило ротик в улыбку! Князь отвёл завлажневшие глаза, вышел в круг, неся сына на прямых руках. Подручные подошли с рушником, загородили дитё от глаз, волхв под рушником чиркнул ножичком, и невинная кровь побежала по Брячиславовым рукам… В глазах побелело, закружила вокруг полуденица – девка рослая, дебелая, жар от неё словно в хлебной печи…

Накрыли жертву, приняли у князя, унесли в ладейку, только ручка из-под рушника выпала и всё болталась, покуда несли. Положили на перины белые, пуховые. А волхв взял княжьи кровяные ладони и приложил ему к горящему лицу. Так и стоял Брячислав, пока не запеклась кровушка под солнцем. И побрёл домой сам не свой. А навстречу уже бежали, кричали. Едва понял, что княгиню его из петли сняли, что надо де нести, что княгинюшка чисто заложный покойник, краше жертвы не найти, ибо чужая…

И уж нёс сотник исхудавшее женское тело в белой рубашке на брег, и сложили княгинюшку в ладейку рядом с сыном, и забросали цветами полевыми… Потом песни пели на тризну и хвалы богам. На вечерней зорьке толкнули ладейку в воду, хорошо пошла по течению, а за ней венки, венки… Лучники подпалили стрелы и пустили ладье вслед. Запылало знатно! Дети долго бежали вдоль берега, крича: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!» Пока не устали. После всем миром – и молодёжь, и взрослые – сели трапезничать, упилися хмельным мёдом, стали чрез огонь скакать, хороводы водить, в воду полезли, в лещинник бегали, любовный огонь утоляли, да с такой охотою, словно за все прошедшие запретные годы отыгрывались.

(Начало/продолжение здесь)