Чудеса славянского фольклора
Автор: Людмила СеменоваС удовольствием поддерживаю новый флешмоб от BangBang "Внуки Даждьбога") Я очень люблю фольклорную и этническую тематику, а славянские мотивы, лиричные, чувственные и мрачные, разумеется, занимают особое место. Вот наиболее яркие отрывки из любимых произведений в этом жанре.
— Эй, Хромоножка, не засыпай! — донесся голос Терхо будто издалека. Любава сначала неохотно открыла глаза, но тут парень положил руку на ее худое плечо и ей вдруг стало весело, хоть и немного жутко. Казалось, будто и впрямь она знала его давным-давно, и не было в ее жизни ни жестокого отца, ни равнодушной матери, ни грубого Игната, ни оскорбительной жалости односельчан. Они понемногу выпили вино, доели хлеб с ягодами и разговорились, Терхо рассказал ей о городе, в котором жил, о красивых домах и садах, о нарядных людях, о прозрачных реках и озерах, которые особенно прекрасны осенью, когда берега укрыты роскошным ковром из красно-желтых листьев. А еще он мечтал когда-нибудь податься и в Санкт-Петербург, увидеть огромные дворцы, длинные улицы и веселые праздничные гулянья.
— Поедешь вместе со мной, Люба? — вдруг спросил он лукаво.
Девушка смутилась, но в душе всколыхнулось любопытство, радость и гордость от того, что этот красивый нарядный парень, вкусивший городской жизни, сделал такое предложение именно ей — бедной хромой девушке, не знавшей ласки.
Но вдруг все это неспроста? Если ему тоже что-то от нее нужно? Терхо странно смотрел на нее, и где-то глубоко заныло, заболело, свело от неведомой прежде жажды, которая сносила все мысли, воспоминания и запреты. От его волос пахло свежим хлебом, от кожи — молоком и медом, губы еще были влажными от вина и наверняка хранили его терпкий вкус.
Наступил срок готовить лес к зиме. Правда, мы, его дети и обитатели, не уйдем на заслуженный отдых, как говорят в сказках, иначе кто будет охранять его от зимних призраков и людского недоброго глаза? Но на рубеже времен года его надо укрыть пеленой тепла, накопленного за лето, собрать с деревьев все плоды и листья, чтобы те напитали землю соком и перегноем, напутствовать перелетных птиц, помочь зверям найти надежное место для спячки или набраться сил, чтобы бодрствовать до весны.
Но мне покой не светит ни в осень, ни в зиму, пока рядом красивый молодой жрец, а я довольствуюсь лишь его благосклонным взглядом. Он все еще помогает своему отцу — верховному шаману северных лесов, но по лучистым синим глазам и спокойной улыбке парня видно, что в нем таятся огромные силы. И когда-нибудь он с достоинством займет отцовское место.
Окропив жертвенный камень кровью зарезанной курицы, он разводит костер, и лес озаряется волшебным багрянцем. Медные листья срываются с порывом ветра и ложатся ему под ноги, а мои верные друзья-лисицы с гордостью шествуют по чаще — ведь это их цвет, да и мои волосы окрашены таким же оттенком. Я распускаю косы, и на фоне белого одеяния они похожи на пламя в облачный день.
Жрец бросает на меня еще один мимолетный взгляд, украдкой от отца и остальных духов, — интересно, не хочет ли он к ним прикоснуться? Ведь это пламя не обожжет, а лишь согреет и раздразнит потаенные желания. Жаль, что я не умею читать мысли и лишь гадаю! И мой рассудок затуманен волнением от его красоты и мужества, его терпкий запах пронзает насквозь, от голоса прошибает пуще, чем от раскатов Громовержца, а легкое прикосновение руки жреца вызывает сладкие судороги по всему телу.
У нас не принято стыдиться таких порывов, и все же я теряюсь — ведь он пока не сказал одобрительного слова. А я не хочу завоевывать его мороком, мне нужно искреннее вожделение, которое куда слаще безрассудной телесной тяги.
Поэтому после завершения обряда я, как и в прошлом году, ухожу вглубь леса, где меня окружают лисицы — в основном самки с детенышами, которых вскоре предстоит отпустить в самостоятельную жизнь. Они лижут мне руки и прячутся в складках платья. Иного утешения в своей тоске я не ведаю и ни от кого не приму. Поэтому мое тело до сих пор не ведает мужской страсти, ни от духов, ни тем более от людей — я хочу и жду только его, и не желаю ни с кем сравнивать.
Но мои мысли обрывает чей-то неосторожный шаг и треск ветки под тяжелой обувью. Чуть потягивает зловещим запахом ружейной смазки и адреналином в людской крови. Ни дать ни взять, какой-то отчаянный охотник вздумал сорвать нам праздник перед зимним покоем! Видно, надеется украсить свой дом лисьей головой и щеголять в мороз в шапке из пышного рыжего меха, а то и жене шубу подарить!
Но через несколько минут его собственная кровь капает на лиственный ковер, а я плету из его волос новый оберег, чтобы повесить на грудь лесного идола. Лес доволен моим угощением, питомцы расходятся спать по норам, а я убаюкиваю их воинственным кличем и песней о девичьей любви.
Тамара остановилась перед россыпью блуждающих огней, под которыми растаял снег и обнажилась черная земля, почуявшая запах жертвенной крови. Теперь Навь была совсем близко к своей молодой служительнице, которая еще не переступала грань между мирами, но охотно пропускала посланцев к живым. Опустившись на колени, чувствуя, как огни опаляют лицо и окровавленные кисти рук, Тамара прошептала:
— Земля, задрожи, расступись! Замок, отопрись! Золото, откройся! Кладовики, отступитесь, золото не ваше!
Затем она положила наземь ожерелье, кровавыми метками к почве, а в середине установила птичью голову. Земля действительно дрогнула, лес трещал и шумел, его многоголосье усиливалось и переливалось от старческого хрипа до протяжных напевов.
Лес был стар. Молодые деревья медленно росли после бедствия, когда черная аура овладела землей, а новые ягодные кустарники стали рождаться совсем недавно. Он остерегался открытых границ, будто края бездны: ведь Навь не старела и не изменялась. Она просто была всегда.
Этот страх не заслуживал осуждения. В нем было нечто глубокое и священное, и Тамара, виновница этого страха, невольно склонилась, коснувшись ладонями земли.
Земля пропиталась кровью, дрожь стала сильнее, и аура подсказала колдунье — что-то было неправильно. Лесная тревога передалась ей, мороз стиснул горло, иней стал расползаться по почве, подбирался к корням деревьев, чтобы соки навсегда в них застыли. И в это мгновение Тамара услышала за спиной знакомый оглушительный свист и хлопки, которые будто плетью стегали по ее сердцу.
В глазах потемнело, руки неприятно стягивала подсохшая кровь. Они резко ослабели, и Тамара попыталась подгребать ногами. Но ее уже грубо тащили прочь от страшного алтаря, огни гасли один за другим, снег заметал следы крови, а над головой вновь простиралась бесстрастная зимняя ночь.
Затем кто-то усадил ее наземь, схватил за плечи, встряхнул, чтобы привести в чувство. Откинув спутанные волосы, Тамара с изумлением увидела Есения. Молодой лесовик был бледнее, чем всегда, глаза налились багрянцем, лицо исказилось от ярости пополам с тревогой. Бурый пот, бежавший по его вискам, шее и полураскрытой груди, пах смолой, звериной шкурой, мускусом и почему-то лесным орехом.
