Возможно, та самая книга?

Завидую тем, кто сохранил инстинкт чтения. Любой истинный ученый должен обладать таким инстинктом, но, видимо, я давно не встречал истинных ученых.

Последний отечественный философ Александр Зиновьев утверждал, что большая часть людей в обществе не понимает то общество, в котором живет.

Это утверждение можно расшифровать.

Около 100% процентов людей всё же понимают правила, позволяющие получить в обществе первую зарплату и создать первую семью.

Менее 5% знают правила, как «достичь успеха», то есть получить доход выше среднего, занять положение «не как у всех».

Но тут то и подводит отсутствие «инстинкта чтения». У обладателя заработка его похищает мошенник, меняются политические правила, и даже, страшно подумать, успешного политика, много раз избравшего себя депутатом от успешной оппозиции снимают с выборов. Меняется спрос, то, то покупали, больше и видеть не хотят… И т.д. 100 раз прокатывало, а на 101 раз не прокатило.

Осознав, что одного знания правил недостаточно, обескураженный член общества начинает искать правила, по которым формируются правила.

Я искал такие правила более 20 лет, и все находки изложил в своих книгах. Уверен, что это лучшее, что я сделал за всю свою жизнь. За исключением создания семьи и рождения дочери, которая во многом меня превзошла.

В науке обычно видят источник точных знаний, способных предсказать результат некой практики. Практическая ценность физики состоит в том, что мы, прежде чем сунуть пальцы в электрическую розетку, из физической теории знаем, что там живет электричество, которое можно измерить при помощи чисел.

Измеряя электричество, мы затем приходим к ожидаемым результатам. Электрики не погибают при каждом контакте с проводами, потребители электроэнергии в норме не разоряются в конце месяца.

Теория позволяет предсказывать будущее. Маленькое будущее электрической розетки или большое будущее человечества, пользующегося электричеством.

Но когда дело касается поступков людей, наука, которая пытается их описывать, то есть история, или производные от нее экономические и политические дисциплины ничего измерить и предсказать не могут.

Я оказался в сложной «научно-практической» ситуации в 1995 году, когда был направлен на дипломатическую службу в Бирму. Каждый день в Москве ждали десяток обоснованных предсказаний о том, что случится в Бирме завтра. Тогда я и задумался о теории.

Дипломаты чаще всего получают историческое образование, так это было и в моем случае. Однако в моем багаже не оказалось ключей к объяснению процессов в бирманской «электрической розетке»: удержат ли военные власть, освободят ли они лидеров оппозиции из заключения, договорятся ли о мире с Западом и с повстанческими армиями, и что, в связи с этим, станется с нашими контрактами на сотни миллионов долларов?

Я мог давать ответы как человек, проживший несколько лет в Азии, как приятель китайского дипломата, как читатель официальной газеты, как партнер по теннису бирманского военного, но только не как историк. Вот почему я заново занялся изучением азов истории.

Физики знают, из чего состоит электричество. А из чего состоит история?

Нельзя вернуться во вчерашний день. Физического прошлого не существует. Оно существует лишь как психическая реальность (избирательная память о прошлом, интерпретация опыта сознанием), но в таком качестве оказывает огромное влияние на действия людей в настоящем.

Однажды мне попалось на глаза высказывание Шарля Бодлера: «Бог – единственное существо, которому для того, чтобы править, даже не нужно существовать». Я задумался над тем, какое огромное влияние на нашу картину мира оказывают вещи, существующие лишь в нашем воображении.

Взять хотя бы наши ежедневные занятия. Мы служим «институтам», работаем в «учреждениях», покупаем товары и услуги в «акционерных обществах», мало задумываясь над тем, что эти боги повседневности лишь явления нашей психики, всего лишь «просто слова».

Недавно для нас в этом мире не было электричества, хотя вообще то в мире оно было всегда. Только слова не было. Но стоило понять, то есть выразить словами явление «электричества», как вслед за словом появилась электрическая лампочка и все другие электроприборы – видимые материальные выражения психической идеи.

Ещё одно такое событие произошло в конце октября 1917 года в России, в городе Петрограде. С февраля по октябрь 1917-го российская пресса, депутаты Петросовета, министры Временного правительства, центральные органы многочисленных партий и простые обыватели обсуждали один единственный вопрос: о революции.

Этот главный вопрос распадался на множество подвопросов.

Что офицеры хотят отобрать завоевания революции, что большевики подговорили матросов сдать Петроград немцам, что немцам Петроград отдадут члены Временного правительства, что восстание одних или других сил, «наших» или «не наших» назначено на 10, 15, 20 или иное число октября, что немцы вот-вот войдут в город. Невидимая часть айсберга мыслей уходила в глубины российской психики, где в ледяной темноте коллективной памяти скрывались пять повешенных, а также жертвы 9 января, где дрейфовали «мрии» самостийности, и медузой покачивалась мысль «Россия погибла».

Заклинатели революции на разные лады призывали дух истории: «Явись, явись!»

Произносились миллионы слов, но их материальные выражения оставались без движения или двигались наперекор планам, надеждам и опасениям. Тихо было в немецких окопах и, напротив, бесцельно шумели прожигатели жизни в ресторанах на Невском. Парочки шли в кино на Веру Холодную. Те «революционные» полки, которые отказались «выводиться» из Петрограда на фронт, не вышли и на революцию. Из 12 – 14 тысяч рабочих Красной гвардии в «восстании» приняли участие 400 человек. Несколько тысяч матросов, приведенных анархистами, разбрелись громить винные склады. И, вдруг, поразившее всех известие: «Зимний взят»!  

Историки не умеют описывать события психики, и потому вместо прошлого нам предлагаются догадки наших современников о прошлом, которые невозможно сличить с оригиналом – ведь этого оригинала, повторюсь, просто нет. 

Была война, люди не хотели воевать, и потому случилось восстание. – Но война вспыхнула с новой силой и продолжалась еще три года.

Был голод, люди голодали, и случилось восстание. – Но «на Невском гулял весь город», по воспоминанию американского журналиста Джона Рида.

У крестьян не было земли, вот и случилось восстание. – Но крестьяне в нем не принимали участия, а землю у них принялись отбирать как раз те, кто обещал «землю – крестьянам».

На каждое мнение можно выдвинуть возражение, а на это возражение – контраргумент, исторические журналы забиты спорами по поводу мнений их авторов, но практической пользы от полемики о несуществующем прошлом нет, и быть не может. Это то же самое, что дискутировать о точном количестве ангелов на конце иглы.

«Научность» своей науки историки видят еще и в том, что изучают так называемые «свидетельства прошлого»: черепки сосудов, кости людей и животных, древние руины, надписи, документы в архивах. Хорошо, «эти вещи не из мира живых», как писал Толкиен. Но между такими свидетельствами о прошлом и самим прошлым никогда не стоит знак равенства. Наоборот, чаще всего от научной истины нас отделяют фильтры, которые невозможно снять, сигналы, которые невозможно интерпретировать. Допустим, мегалитическое сооружение построено из материала, имеющего возраст местной вулканической породы. Так, когда его построили? Высказываются предположения в диапазоне нескольких миллионов лет, и ни одно из них невозможно проверить. Допустим, вы даже нашли на одной из стен надписи на современном языке кечуа. Это еще не доказывает принадлежность руин к соответствующей культуре. Надпись в «доме бога» могли нанести значительно позже времени его создания. На таких находках строятся увлекательные конспирологические теории, но основой науки должна стать какая-то более точная методика. Или еще один животрепещущий вопрос: врали ли представители НАТО о том, что не будут расширяться на восток? Или потом «просто передумали»? Запись беседы есть, но другая сторона утверждает, что ее «не так поняли». Как с этим быть?  

Когда я осознал, что таким образом понять прошлое нельзя, я увлекся попытками связать историю с чем-то, что не уходит полностью в прошлое. В естественных науках изучают прошлые состояния наличных объектов. Солнце существует в настоящем времени, доступно для непосредственного наблюдения. Мы можем наблюдать и другие звезды разных возрастов, похожие на нашу. Изучая свойства наличных звезд старше или моложе Солнца, ученые изучают прошлое в настоящем. Они не судят об истории Солнца по черепкам или рукописям. Но с какими современными объектами историк мог бы сравнить человеческое прошлое? Лев Гумилев предложил отнестись к прошлому как к состоянию этноса – явлению в настоящем. 

Даже мертвые этносы можно изучать на примерах ныне живущих объектов того же рода. Хотя теория Гумилева ближе к науке, чем большинство других концепций историографии, она всё же имеет крупный недостаток: ставит во главу угла некую туманную силу, «пассионарность», в которую можно только верить, а наука ничто не должна принимать на веру.

«Промучившись» некоторое время с пассионарностью, я обратился к книгам Карла Юнга, открывшего психологические типы, Джерома Брунера, провозгласившего неотделимость рассказа от рассказчика, и к философии Георга Гегеля, предложившего понимание развития как становления вселенского мышления, и, наконец, пришел к выводу, что только психика, положенная в основу исторических исследований, способна придать истории статус науки. 

Сейчас мне 59 лет, а в прошлом году было 58. А еще раньше мне было сорок. А на других фотографиях мне 20, 15, 5 лет. Вот я младенец. Это и есть моя история. Рассказывая о себе, я невольно демонстрирую особенности моей психики и, одновременно, формирую её. Анализируя неким образом свой рассказ, я не ухожу в область несуществующего, поскольку моя психика – не прошлое.

Мой рассказ неотделим от рассказчика и главная польза от него внутренняя: повторяя самые простые слова, я создаю картину мира.

Чтобы я мог спросить у продавца садовый шланг длиной пять метров, я должен задействовать сложный комплекс понятий. Мое мышление должно знать, что вещи могут иметь протяженность, что по своей протяженности вещи бывают равными или неравными, что их неравенство можно выразить идеей числа, и лишь от числа я способен прийти к самой элементарной теории о том, что в мире встречаются садовые шланги длиной пять метров.

Я с детства запомнил много слов, рассказал себе много историй, и вот результат! Я без проблем покупаю шланги, вижу дерево, нахожу в лабиринте понятий автобусную остановку, к которой подъезжает автобус.

Эти наблюдения почти самоочевидны, но на удивление долго гуманитарное знание никак не связывало психические и исторические явления. 

Это продолжалось до тех пор, пока мне не удалось обнаружить проявляющую себя в мировой истории последовательность в работе 8 программ мышления, о которых известно из теории Юнга.

Оказалось, что, рассказывая свою и только свою историю, я невольно строю свой рассказ в более широком контексте общества, рассматриваемого как совокупность мыслей. 

Этот контекст, как я выяснил, меняется во времени, подчиняясь циклическому процессу.

История всё время переключается между 8 программами и 2 волнами с разными знаками. Так возникла психоистория, история волн, образованных последовательным включением и выключением программ мышления, о которых рассказано в моей первой книге Е. Милютин, Психоистория. Экспедиции в неведомое известное. 

Новая книга, опубликованная к конце мая на Литрес, показывает, как формировались правила русского и российского мышления, определяющие все обстоятельства нашей жизни. 

Среди российских историков я являюсь первым и единственным представителем данного метода историографии. Нет ни одного другого сочинения, которое описывало бы психическую историю России – кроме лекций моего онлайн-курса, которые пока известны только моим ученикам.

«Автор курса психоистории выработал инновационный подход к анализу исторических событий, выдвинув психику человека и его сообществ на передний план. 

Благодаря участию в международной онлайн программе Е. В. Милютина на протяжении двух лет, мой взгляд на историю приобрел новую глубину, позволив ответить на фундаментальный и потому терзающий вопрос: а что, собственно, движет людьми, творящими историю? Что направляет мышление, предваряющее действие, определяющее сценарии мировой истории? 

В ходе курса приходит понимание, что так любимые аналитиками политические и экономические факторы, оказываются не столько причинами, сколько лишь продуктами очередной доминирующей в тот или иной период комбинации психотипов, свойственных конкретному сообществу людей. А у смены психотипов имеется и своя логика, что позволяет выявить доселе невидимые закономерности и паттерны в ткани всей мировой истории. Я думаю, что повторяющийся паттерн смены психотипов, который обнаружил автор, означает обретение в арсенал социальной теории и практики инструментов для прогнозирования будущего и работы с этим будущим.  

Я благодарна Евгению Владимировичу за качественный сдвиг моей перспективы, что положительно отразилось и на диссертационном исследовании, которое я провожу. Могу со всей уверенностью утверждать, что аналитика данного курса выдержана в лучших традициях классической западноевропейской логики, а значит, курс, несмотря на свою принципиальную новизну, лишается налета любых конспирологических теорий, что делает его пригодным и даже необходимым для академической школы, экспертных организаций, и всех тех, кто желает понять историю, а значит обрести возможность на нее конструктивно влиять».

Екатерина Кениня-Арестова, социолог, студентка третьего курса докторантуры Даугавпилсского университета (Латвия)

«Психоистория Евгения Милютина, благодаря его лекциям в интернете, более известна в Европе, чем в России. 

А начиналась эта психоистория все-таки здесь, у нас, три года назад, со статьи в российской писательской газете под заголовком «Святая наука – расслышать друг друга. Или как психологические типы создают экономику, политику и культуру»// Литературная Россия, № 2016/17, 31. 03. 2016. 

За время нашего знакомства читатели газеты уже привыкли к особенностям стиля автора: теоретической основательности, которую Е. Милютин сочетает с редким для современников-историков умением превратить текст в драматическое переживание. 

Уверен, что новые творческие усилия ученого, журналиста, писателя, международного лектора и нашего друга Евгения Милютина, связанные с отечественной историей, будут по достоинству оценены читателями и академическим сообществом в России и за рубежом».

Вячеслав Огрызко, историк, писатель, издатель и главный редактор «Литературной России»

«Учебная программа «Курс психоистории России» рекомендуется для включения в число гуманитарных и социально-экономических дисциплин Государственного образовательного стандарта для бакалавров и магистрантов. 

Изложенный в программе материал представляет собой новый концептуальный подход к изучаемым в соответствии с указанными Стандартами дисциплинам. Материал курса позволяет расширить и дополнить подход к изучению истории в современной высшей школе, дать дополнительные методологические рекомендации будущим специалистам в сфере управления и организации производственной и PR деятельности. Программа Курса соответствует современным требованиям педагогики и методики обучения.  

Курс психоистории России раскрывает базовые категории и подходы этой формирующейся науки на материале российской истории. Доступность изложения, образность, предметность и наглядность подачи материала способствуют формированию у обучающихся более широкого кругозора общегуманитарной и социально-политической культуры.

Курс психоистории России рекомендуется студентам, бакалаврам и магистрантам, преподавателям истории, политологии, социологии, экономики, управления в высшей школе».

Ирина Волкова, историк, старший преподаватель кафедры «Политология, история и социальные технологии» Гуманитарного Института РУТ (МИИТ)

Возможно, та самая книга?

Книга Е. Милютин, «Русские люди и мысли от Рюрика до Николая II» доступна на Литрес за 199 рублей, включая аудиоверсию для тех, кто предпочитает слушать книги.