Голос Земли

Врываюсь в славянский хоровод книг от BangBang со своим "Учеником Яги". Это, пожалуй, единственное, что у меня есть славянского) 

Выкладываю самый яркий и атмосферный фрагмент, соответствующий жанру славянского фэнтези. Лес (дух природы) пробуждает силы земли, и древний лес, река и сама земля восстают против армий Мраака и Яг. Живые, одушевленные силы природы, древние славянские духи, магия, сращенная с механикой, эпический размах битвы и подтекст о единстве человека и природы.

И в этот самый момент, когда чаша весов готовилась с грохотом рухнуть в бездну, обрекая город на вечную тьму и рабство, в самом сердце этого стального кошмара, сквозь оглушительный грохот и слепящую ярость, прозвучал Голос. Он был подобен тихому, едва уловимому шепоту молодой листвы после первого весеннего дождя, который, однако, услышал каждый. Чем-то глубоко внутри, какой-то забытой, дремавшей частицей души, той самой, что связывает человека с землей, что породила его.

Лес. Древний, терпеливый дух из заросшего, забытого парка, чьи корни, могучие и неспешные, уходили глубоко под каменные плиты города, под фундаменты домов, в самые темные и древние слои земли, поднял свои руки-ветви к закопченному, багровому от зарева пожарищ небу. Его тело, сотканное из вековой коры, живого изумрудного мха, солнечного света, впитавшегося в него за тысячи дней, и самой памяти земли, начало медленно, необратимо сливаться с исполинским стволом великого дуба, что веками стоял на площади, немым и равнодушным свидетелем всей человеческой истории — взлетов и падений, радостей и скорбей. Дуб затрещал, застонал, словно от невыносимой боли, и вот дух стал его живым, бьющимся сердцем, его душой, его голосом, воплотившим в себе всю ярость и всю скорбь природы.

— Люди! — его голос был не криком, а стоном. Стоном самой земли, матери всего сущего, стоном, полным неизмеримой, копившейся тысячелетиями скорби, усталой, древней мудрости и… горького, безмерного разочарования. — Вы забыли! Забыли свой древний, первородный долг. Долг детей перед той, что дала вам жизнь, кров, пищу и воздух для дыхания. Вы рубите сук, на котором сидите, оскверняете колодцы, из которых пьете, отравляете воздух, которым дышите, и в своем ослеплении, в своей гордыне, думаете, что ваша холодная сталь и ваши бездушные, шипящие машины сильнее древнего, вечного дыхания самого мира, сильнее самой жизни! — Голос на мгновение смолк, и в этой внезапно воцарившейся среди боя звенящей тишине было слышно, как с грозным лязгом смыкаются последние, самые плотные ряды врагов, готовясь к решающему штурму. — Но… среди вас еще есть те, кто помнит. Кто слышит шепот трав под асфальтом, чувствует биение каменного сердца земли и видит душу в потухших, казалось бы, глазах старого дерева. Им одним… им одним я еще внемлю. Им одним… Помогите!

Последние слова были произнесены не громко, но с такой сокрушительной, первозданной силой, что задрожала земля под ногами, зазвенели стекла в уцелевших окнах, а самые высокие башни покачнулись, словно были сделаны из тростника. Но обращены они были не к людям, не к воюющим армиям. Они ушли вглубь, в самую суть, в душу мира, к тем древним, дремавшим силам, что были старше первых городов, старше княжеств и империй, старше самой человеческой истории, к силам, что видели, как рождаются и умирают горы.

И мир откликнулся. Немедленно, грозно и беспощадно.

Сначала это был глухой, нарастающий, идущий из самых недр гул, словно проснулся и задышал гигантский каменный великан, чей сон потревожили ничтожные букашки на его поверхности. На окраинах Светлогорска, где бесчисленные, бездушные механические полчища Мраака методично, с холодной, нечеловеческой точностью жнецов, давили числом и сталью последних защитников, произошло нечто невообразимое, не укладывающееся ни в какие законы войны, известные людям. Вековые деревья, столетиями стоявшие немыми, безмолвными стражами на границах города, вдруг вздрогнули всем своим существом, от самых тонких веточек до скрытых в земле корней. Их корни, толстые, как тела исполинских удавов, покрытые шрамами и наростами, с оглушительным, сокрушающим грохотом вырвались из-под земли, разрывая ее, как гнилую ткань. Они разламывали, как гнилые щепки, вековые мостовые, каменные плиты, обнажали влажную почву, скрытую под каменным панцирем. Эти живые канаты из плоти и древесины, нечувствительные к боли и страху, обвивались вокруг металлических ног боевых платформ, вокруг стальных конечностей солдат, сжимая с титанической, неумолимой силой, против которой оказалась бессильна любая, даже самая закаленная, самая совершенная сталь. Раздавался оглушительный скрежет, лязг, хруст ломающихся механизмов — и очередной железный исполин, беспомощно барахтаясь, как жук, опрокинутый на спину, рушился на землю, превращаясь в бесполезную груду металлолома. Ветви, превратились в хлещущие, неистовые бичи. Они сметали целые ряды вражеских солдат, как метлой, поднимали их в воздух и с невероятной силой швыряли о землю, о стены домов, разрывая провода, гидравлику, ломая кости, не оставляя ни малейшего шанса на выживание. Лес, который люди веками считали просто скоплением ресурсов, бездушной древесиной, ожил, восстал и пошел в яростную, сокрушительную атаку, демонстрируя всю свою мощь, которую так долго и так легкомысленно игнорировали.

Но чудеса, творимые пробудившейся природой, не ограничились лишь окраинами. В самом сердце каменных джунглей, среди высоких зданий и узких, как щели, переулков, зашевелилась жизнь, которую все давно привыкли не замечать, считать лишь частью пейзажа, безмолвным и покорным украшением. Плети колючего плюща и дикого винограда, столетиями ползавшие по стенам особняков «чистых», впиваясь в камень и медленно разрушая его, вдруг сошли с них, словно сбросив оковы векового, вынужденного рабства. Они превратились в зеленых, шипастых, невероятно проворных и разумных змей, которые с фантастической скоростью стали опутывать закованных в сталь воинов князя и стражей Яг. Лианы, гибкие и прочные, как стальные тросы, впивались в сочленения доспехов, в щели между латами, не оставляя места для удара мечом или топором, затягивая своих жертв в смертельные, удушающие объятия, вырывая из зажатых пальцев оружие и намертво сковывая каждое движение. Рыцари в сияющих латах, еще минуту назад бывшие грозой и гордостью поля боя, теперь беспомощно барахтались на земле, опутанные, как мухи в паутине, их гордые, украшенные перьями шлемы быстро затягивало плотным зеленым покрывалом, из-под которого вскоре доносились лишь приглушенные, хриплые предсмертные хрипы.

А потом земля под ногами у захватчиков буквально вздыбилась, пришла в яростное движение. Из стыков между каменными плитами, из-под фундаментов домов, сквозь асфальт и булыжник прорвались тонкие, но невероятно прочные и острые, как отточенные стилеты, стебли самой обычной, никем не замечаемой травы. Они росли с бешеной, почти мгновенной, пугающей скоростью, пронзая насквозь толстые подошвы сапог, кольчуги, кожу, а затем и плоть воинов Мраака. Это не было похоже на удар меча — это было словно сама земля, оскверненная и попранная, извергала из себя тысячи, миллионы своих стальных игл, отказываясь носить на себе тех, кто нес смерть и разрушение, кто осквернял ее свою поверхность пролитой кровью и грохотом машин. Войска захватчиков буквально вязли в этом внезапно выросшем колючем, неумолимом ковре, их стройные, отлаженные ряды ломались, люди падали, пронзенные до колен, до бедер, с дикими, нечеловеческими криками боли и ужаса, не в силах понять, что происходит.

Даже мертвая, казалось бы, древесина, из которой были сложены дома и возведены баррикады «чистых», откликнулась на зов Леса, вспомнив о своем происхождении. Деревянные стены домов, столетиями хранившие уют, тепло и память поколений, вдруг затрещали по всем швам и ожили, словно великаны, пробуждающиеся от долгого сна. Балки, перекрытия, косяки, ставни — все выгибалось, скрипело, двигалось, как спины разъяренных мифических зверей, скидывая со своих крыш и чердаков засевших там лучников, которые еще секунду назад чувствовали себя в безопасности. Заборы и частоколы, возведенные для защиты от «чужих», сами превратились в оружие возмездия, обрушиваясь на головы тех, кто прятался за ними, предавая своих же собратьев во имя ложных идеалов чистоты. Казалось, сам город, его самые древние, древесные кости, восстал против безумия, творящегося в его стенах.

И тогда, словно подчиняясь незримому сигналу, пришел черед воды. Мутные, грязные, давно отравленные промышленными стоками и городскими нечистотами воды Слезной речушки, долгие годы служившей городской сточной канавой и символом его падения, внезапно вздулись, заклокотали и потемнели, словно в них влили чернила ночи. На поверхности, с тихим, но зловещим, леденящим душу бульканьем, показалась покрытая тиной, ракушками и скользкими водорослями голова старого Водяного, чье царство люди забыли, осквернили и превратили в зловонную помойку. Его глаза, как два мутных, болотных озера, полыхали холодным, первобытным, неторопливым гневом существа, видевшего, как мелькают тысячелетия.

— Довольно! — прохрипел он, и его голос был подобен шуму камнепада, скрежету гальки на дне, полному обещания неминуемой гибели. — Довольно гадить в моих владениях, двуногие черви! Довольно отравлять мои воды вашей скверной! Пора очистить русла!

Он взмахнул своим корявым, облепленным илом и древними символами посохом, и воды реки, послушные его древней, неоспоримой воле, выплеснулись из берегов, сметая все на своем пути. Могучий, грязно-коричневый вал, несущий ил, обломки, дохлых рыб и вековую грязь, с ревом, похожим на смех безумного бога, обрушился на искусственно возведенные, гордые баррикады «чистых». Дерево и камень, из которых они были сложены, были сметены, разбиты, унесены в этом грязном, неудержимом потоке, унося с собой и тех, кто за ними тщетно укрывался, пытаясь найти спасение от гнева самой природы.

Природа в своей грозной, неумолимой, очищающей мощи обрушилась на поле боя, не выбирая и не разбирая. Но что поражало, восхищало и одновременно ужасало больше всего — она не принимала ничью сторону. Она была слепа к знаменам и гербам, к лозунгам и идеологиям. Колючие лианы с одинаковой яростью опутывали и солдата князя в лазурном плаще, и Стража стали Яг в сияющих доспехах, если они сражались на стороне Мраака и разрушения. Острые, как бритвы, стебли травы пронзали ноги и механического солдата с алыми глазами, и «чистого» горожанина, если тот, увлекшись яростью и жаждой мести, замахивался мечом на уже поверженного, безоружного противника, забывая о милосердии. Ожившие деревья своими ветвями-бичами рушились и на воинов Буяна, если те, охваченные азартом внезапной победы, начинали без разбора громить и жечь все вокруг, уподобляясь своим врагам в своем ослеплении.