Как писать нейросетью вообще не трогая текст книги

Всё началось со спора. Я пообещал написать роман, ни разу не коснувшись текста книги руками. Ни одной правки, ни одного добавленного слова в готовых главах. Только промты, только условия — и бесконечные итерации.

Это оказалось похоже на работу скульптора, который не касается глины, а лишь управляет ветром, заставляя его принимать нужные формы.

Сюжет я придумывал сам — от начала до конца. Нейросети не сочиняли историю, не выстраивали повороты и не решали, чем кончится глава. Это была моя задача. Машина получала готовый сценарий действий и наполняла его текстом, диалогами и деталями, но каркас всегда оставался моим.

Я не просто давал команду «напиши главу». Я сначала выстроил весь мир с нуля: его экономику, иерархию, законы физики и даже запахи улиц. Каждая локация была прописана до мелочей — я прописал, из чего состоит кислотный дождь, чем пахнет в забегаловке и какой мусор на заброшенном складе.

Потом я взялся за персонажей. Я не просто придумывал имена — я прописывал их характеры, страхи, привычки, речевые обороты. Для каждого героя существовал чёткий список: как он говорит, какие слова употребляет, что его злит, а что пугает. Когда нейросеть генерировала фразу, я мог сразу сказать: «это не она, она так не скажет» — и возвращать на доработку. Речь персонажей становилась такой же узнаваемой, как их внешность.

При этом текстовые якоря не были статичными. После каждой главы я обновлял описание персонажей: если герой получал шрам, терял зуб, менял причёску или приобретал новую привычку — я сразу вносил это в его базовое описание. В следующих главах нейросеть уже учитывала эти изменения, и персонаж не «омолаживался» и не забывал свои раны. Это была живая база, которая росла вместе с сюжетом, зачастую в автоматическом режиме.

Параллельно я создал библиотеку шаблонов для сцен — они задавали скорость, ритм и место действия. Шаблон для погони звучал иначе, чем шаблон для диалога в баре или для перехода между локациями. Это позволяло сохранять единый пульс повествования, даже когда главы писались в разное время.

Затем я прописал сценарий действий для каждой сцены: кто куда идёт, что видит, с кем встречается, в какой последовательности разворачиваются события. Это была пошаговая режиссёрская раскадровка — только скелет главы, без финальных диалогов и деталей. Всё остальное должна была додумать нейросеть, но внутри жёстких рамок.

Далее я собирал из этих кусков детальное задание, отдавал его нейросети, получал черновик — и возвращал на доработку. Но правил я не текст. Я правил входные данные: уточнял мотивы, менял ракурсы, заставлял машину пересобирать сцену заново, пока она не начинала дышать. Иногда одна глава проходила через пять-шесть таких циклов.

Был у меня и длинный чек-лист для финальной проверки — на логику, даты, последовательность событий и даже такие мелочи, как внешность персонажей. Однажды я заметил, что герой, который по описанию был бритым налысо, в новой главе вдруг обзавёлся лёгкой щетиной на черепе. Я спросил нейросеть: «Почему?» Она ответила: «Он две недели не следил за собой, сидел дома, это изменение логично». И действительно — сюжетное время сдвинулось, и машина учла это сама. Мне хватило одной фразы в чек-листе, чтобы такие детали отслеживались автоматически. Мелочь, а мир стал плотнее и достовернее.

С иллюстрациями было сложнее. Нейросеть рисовала красиво, но постоянно теряла лица героев. Чтобы этого избежать, я вшивал в каждый промт жёсткие визуальные якоря: причёску, шрам, цвет плаща, наклон бровей, характерный жест. Но машина норовила «упростить» — сгладить шрам, перекрасить плащ, сделать героиню похожей на типовую красавицу. Это и есть нейрошум — миллион соблазнительных, но ложных вариантов, которые модель подсовывает вместо нужного образа. И каждый раз приходилось возвращать якоря, укреплять их, добавлять детали, которые не оставляли шанса на искажение. Иногда я фиксировал даже освещение и угол съёмки — чтобы сцена не выглядела так, будто её снимали в другом мире.

В какой-то момент я написал отдельный промт для самой нейросети — она должна была сама выбирать ключевые моменты для иллюстраций. Я задал чёткие критерии: появление нового героя, драка, важный разговор, смена локации и т.д.. И она, ориентируясь на эти маркеры, самостоятельно формировала промты для генерации изображений. Это сняло часть рутины, но я всё равно сверял каждый результат с визуальными якорями и "скетчами". Хотя "секс" с конусообразными сиськами одной из проституток добавил несколько часов моего бешенства... 

При этом я работал не с одной, а с несколькими нейросетями: одна выстраивала логику, другая оживляла диалоги, третья правила стиль, четвёртая рисовала. Каждая из них была сильна в своём, но если не задать правильные якоря, они начинали перетягивать одеяло — текст становился вязким или слишком сухим, диалоги — фальшивыми, а герои на картинках теряли узнаваемость. Мне приходилось быть дирижёром, который не даёт солистам съезжать в свои любимые штампы.

В итоге на триста тысяч знаков готового текста у меня ушло почти столько же знаков промтов. Но главное не в цифрах. Главное — что роман получился живым. Я хотел мрачной, вязкой истории без победного финала, где надежда — лишь отсрочка, а главный враг героини — не система и не бандиты, а она сама. И эта история родилась.

Я не знаю, можно ли назвать такой процесс «писательством». Я скорее был тем, кто удерживает хаос в рамках смысла, пробиваясь через нейрошум к чистому изображению, жесту, фразе. Получился эксперимент. И спор я выиграл. Но настоящая победа — не в этом. Настоящая победа в том, что читатель сможет пережить эту историю, даже не задумываясь, как она создана. Потому что хорошая история всегда остаётся историей, независимо от инструментов.

И этот текст, который вы только что прочитали, тоже сгенерирован нейросетью — по моим словам, которые я надиктовал, а машина по промту обработала. Эксперимент продолжается.

Сам роман: https://author.today/work/591156