Ответы на свои же вопросы. Погнали.

Ну что ж. Раз уж я это придумала...

Было бы как-то по-свински раздать другим авторам десять сомнительных ситуаций, пожелать всем удачи, а самой тихо сделать вид, что меня это не касается)))

Так что села отвечать.

Персонажей у меня хватает, адекватных людей среди них заметно меньше, а некоторые настолько удачно подходят к отдельным вопросам, что невольно возникает подозрение, что, возможно, я годами создавала их именно ради этого момента.

Посмотрим, насколько плохо я распорядилась собственной фантазией.

1. Среди ночи мне нужно спрятать труп. Кому звоню?

Адриану Воссу.
Из «Прошу, скажи, что это любовь».

Тут даже конкуренции нет.

У человека многолетний практический опыт, хорошая память на местность и совершенно нездоровое внимание к деталям. Пока я буду стоять рядом с телом, осмысливая череду решений, которая привела меня к столь насыщенному вечеру, Адриан успеет оценить почву, камеры, соседские окна, дороги, погоду и отдельно меня, потому что главная ошибка в этой ситуации пока ещё жива и мешается под ногами.

Паниковать он не станет. Осуждать тоже, что в половине третьего ночи особенно ценно. Скорее раздражённо уточнит, трогала ли я что-нибудь, кто ещё знает и почему, имея труп, я первым делом решила наследить вокруг него.

Подозреваю, где-нибудь между этими вопросами потребует сигарету.

Тело исчезнет. В этом я как раз даже не сомневаюсь.

Проблема начнётся потом, когда до меня дойдёт, что теперь Адриан Восс знает мою уголовно наказуемую тайну.

И если труп он закопает без особых затруднений, то вот с этим знанием мне придётся как-то жить самой.

2. Кто получает рукопись собственной книги целиком?

Ян.
Из «Праздник в мире похорон».

Рукопись даст ему то, чего у персонажа обычно быть не должно: возможность увидеть не только собственную жизнь, но и всё, чего он не знал о людях рядом. Понять, где Марта молчала, чего боялась, что чувствовала раньше, чем сама решилась это признать. Узнать, какие случайности вовсе не были случайностями и так далее.

На последних страницах, думаю, мне особенно захочется выйти из комнаты.

Но Ян всё равно один из немногих, кому я рискнула бы отдать книгу.

Он умеет существовать рядом с вещами, которые уже нельзя исправить. Не обязательно смиряясь, не обязательно прощая, но и не пытаясь выковырять из каждой беды справедливый смысл. Иногда дерьмо случается просто потому, что случается дерьмо, и Ян это понимает, пожалуй, лучше многих.

Он разозлится на меня. Где-то решит, что я могла поступить иначе, а где-то окажется прав, что, конечно, неприятно.

Но после последней страницы, думаю, всё-таки не убьёт.

Закроет рукопись, посидит, переваривая прочитанное, потом вернётся на несколько страниц назад и спросит:

То есть нормальное первое свидание ты мне принципиально написать не могла?

И вот попробуй после этого объясни человеку, что мёртвый театр очень хорошо работал на атмосферу, ха-ха.

3. Моего близкого человека можно спасти только ценой самого близкого человека одного из героев. Кого я заставлю заплатить?

Николаса Йерта.
Из «Хроноадапт».

И потеряет он Артура.

Наверное, это самый тяжёлый мой выбор из всей десятки.

Артур рядом с Николасом одиннадцать лет. За такой срок присутствие другого перестаёшь замечать отдельно. Оно становится частью повседневности и жизни. Николас знает, что Артур увидит перемену в голосе, заметит настроение, останется рядом после решения, от которого остальные предпочтут отойти от греха подальше.

Когда Артура не станет, сначала исчезнут именно такие мелочи, которыми так дорожит Ник.

Потом уже придёт сама потеря.

И всё же... я выбираю Николаса.

Он поймёт, почему я спасла своего близкого ценой Артура.

Прощения после этого я бы не ждала. Объяснений ему тоже не потребуется.

Николас годами жил среди решений, где за результат приходится платить чужой болью. Сам определял, какой ущерб допустим, какую потерю можно пережить, чьей жизнью придётся пожертвовать ради того, что для него важнее.

Поставь перед ним тот же выбор - Артур или дорогой кому-то другому человек - и я знаю, чьё имя он назовёт.

Поэтому мою логику Николас поймёт сразу.

Только теперь решение приняли за него.

Цену назначил кто-то другой.

И в эту цену вошёл Артур.

Наверное, от этого будет больнее всего на свете. Николас поймёт каждую причину, сможет проследить весь ход моего решения от начала до конца и всё равно останется в мире, где Артура больше нет.

Знание здесь ничем не поможет.

Он просто будет понимать, почему я это сделала.

И ненавидеть меня за то, что я всё равно сделала.

4. Мне нужен фиктивный партнёр на семейный праздник. Кого беру?

Ноксайру.
Из «Ноксайра».

Здесь я немного жульничаю, потому что этот демон уже сдавал практическую часть экзамена без предупреждения и, что особенно возмутительно, успешно.

Нокс вообще хорошо подходит для семейных мероприятий. Он хорошо воспитан, спокоен, умеет разговаривать с людьми и, не мало важное - обаяние.

Пока я буду в голове повторять нашу легенду, чтобы случайно не перепутать дату знакомства, он уже поздоровается со всеми родственниками, поможет кому-нибудь донести тарелки, ответит на первый неудобный вопрос и между делом выяснит, кто в семье главный, кто любит посплетничать, кому достаточно комплимента, а кому нужно дать почувствовать собственную значимость.

Провалить легенду рядом с ним будет сложно...

Даже если я сама скажу что-нибудь не то, Нокс посмотрит на меня с безмятежным выражением, мягко поправит детали и через пять минут уже я начну думать, что, наверное, действительно забыла, где мы познакомились.

К концу вечера его полюбят.

А потом начнётся самая неприятная часть: родственники станут искренне интересоваться, каким образом такой воспитанный, надёжный и красивый мужчина вообще умудрился связаться со мной.

И вот тут Нокс, сволочь, наверняка промолчит.

Из уважения к семье, конечно же.

5. Один персонаж узнает обо мне всё, чего я никогда никому не рассказывала. Кого я выдержу рядом после этого?

Роуз Беннетт.
Из «Прошу, скажи, что это любовь».

Наверное, здесь я даже не сомневалась.

Если уж кому-то и предстоит узнать обо мне всё, что я много лет несу в могилу, пусть это будет Роуз.

Роуз, если начинать из далека, умеет замечать то, что люди очень стараются спрятать, и обладает редкой человеческой порядочностью не тыкать в найденное пальцем. Когда маленький Адриан пришёл к Беннеттам с разбитой губой и синяком, она ведь прекрасно видела, что история про очередную случайность держится на честном слове шестилетнего ребёнка. Видела напряжённое выражение лица, чувствовала приготовленный ответ, готовность защищаться ещё до первого вопроса.

Можно было усадить его напротив и начать взрослое расследование.

Кто ударил? Почему? Где родители? Что происходит дома?

Но Роуз посмотрела на него и спросила: - Есть будешь?

Лёд положила рядом.

И ушла заниматься ужином.

Вот поэтому - Роуз.

Представляю нашу встречу примерно так...

Я прихожу, сажусь напротив неё и какое-то время сохраняю достоинство. Первые минут десять даже вполне успешно.

Потом же начинается выдача содержимого.

Зависть, старые обиды, люди, которых давно следовало забыть, но они почему-то продолжают бесплатно арендовать квадратные метры в голове. Ситуации, где я до сих пор уверена в собственной правоте. Ситуации, где уже поняла, что мудаком была я, и теперь приходится жить с этой крайне неудобной информацией. Мысли, которые никогда не произносились вслух из уважения к обществу.

Роуз слушает и я говорю дальше.

Где-то на середине начинаю нервно пить воду.

Роуз всё ещё слушает.

Доходим до интимных предпочтений.(о-Господи-прости)

Я медленно со стыдом поворачиваю голову к окну.

Первый этаж? Нет. Разумеется, второй.

И не осудит же моих тараканов в голове. 

И что, конечно же, понятное дело - она ведь вполне может со мной не согласиться. Роуз не станет гладить по голове только потому, что я пришла с тяжёлой историей и объяснением собственных поступков. Если я сделала херню, она, скорее всего, так и скажет.

И это я ещё переживу.

Сложнее будет потом, когда я доберусь до чего-нибудь действительно мерзкого, замолчу и начну ждать приговора.

Роуз посмотрит на меня, помолчит, а потом с утешением скажет что понимает. 

Мудрая женщина...

6. Сутки в закрытой IKEA. Кого беру?

Вана. Домовой.
Из «Ноксайра».

Тут даже и обдумывать нечего.

Первые часа два всё будет хорошо. Ван успеет обойти половину магазина, найти еду, проверить все кровати на пригодность к жизни и каким-то чудом приватизировать одну из кухонь. Ещё через час он уже будет открывать шкафчики с хозяйским видом и возмущаться, почему «у нас» сахар(бутафорский!) стоит в неудобном месте.

К вечеру Икея официально потеряет права на помещение.

У нас появится плед, посуда, растение, которое Ван откажется бросать здесь на произвол судьбы, и плюшевая акула. Акулу он назовёт каким-нибудь именем, потом даст ей биографию. К ночи она уже будет иметь право голоса в семейных вопросах. 

А потом я совершу роковую ошибку:

- Давай шкаф соберём?

Инструкция лежит рядом. Ван берёт её в руки, изучает секунд десять, потом хмуро переворачивает и смотрит на шкаф.

- Да там очевидно всё!

Вот с этой фразы и начнётся наш личный ад)

Через четыре часа перед нами будет стоять нечто, отдалённо знакомое с концепцией шкафа. Одна стенка останется лишней. Две детали мы вообще не сможем опознать. Дверца почему-то откроется внутрь, а одна полка будет держаться исключительно на вере Божьей.

Я очень осторожно напомню про инструкцию и лучше бы молчала.

Выяснится, что инструкция написана идиотами, производитель экономит на нормальных чертежах, детали нарезаны криво, шведская инженерная школа давно умерла, а современная мебель окончательно потеряла уважение к человеку.

- Ван, у нас остались четыре шурупа...

- Запасные!

- Они размером с палец.

- Ну, очень хорошие запасные.

К утру шкаф всё-таки будет стоять.

Кривовато, правда. С одной дверцей и лёгким риском сложиться от громкого чиха.

Зато Ван будет смотреть на него с такой гордостью, что выбросить это произведение инженерного терроризма я уже не смогу.

7. Кому я отдам приложение для знакомств на сутки?

Элирион.
Из «Ноксайра»

Ему я хотя бы смогу отдать телефон и не сидеть рядом с валерьянкой.

Элирион людей чувствует хорошо, поэтому подозреваю, что первым делом он снесёт половину моих фотографий. Особенно те, которые я сама считаю удачными. Оставит какую-нибудь случайную, где я сижу с кружкой, смотрю в сторону и вообще не подозреваю, что меня фотографируют.

- Вот здесь ты нормальная.

Спасибо огромное...

С описанием профиля будет примерно так же. Никакого длинного перечня достоинств, требований и «люблю путешествия, вкусно поесть и хороших людей». Напишет несколько строк, посмотрит ещё раз, что получилось, и отдаст телефон с довольным видом.

Кандидатов он, думаю, будет выбирать долго. Красивое лицо его само по себе вряд ли заинтересует. Скорее откроет описание, пролистает фотографии, прочитает пару раз одну подозрительную фразу и начнёт размышлять, зачем мужчина в 28 трижды указал, что «не любит драму».

Переписываться от моего имени ему почему-то доверила бы спокойно. Элирион будет разговаривать без цирка, не станет сразу изображать роковую женщину, задавать список вопросов из отдела кадров или через пять сообщений выяснять планы на семью и детей. Поболтает, пошутит, посмотрит, как человек отвечает и умеет ли вообще интересоваться кем-нибудь кроме себя.

Подозреваю, особо неприятных он даже не станет блокировать сразу. Немного поговорит из... любопытства?

А потом покажет мне переписку:

- Вот этого не бери.

- Почему?

- Просто не бери.

К концу суток двадцати семи новых знакомств у меня вряд ли появится. Думаю, останется несколько человек, которых Элирион действительно посчитал нормальными и одно назначенное свидание.

На которое идти уже мне.

Вот здесь, конечно, заканчивается весь его прекрасный план и начинается моя проблема.

8. Меня не стало. Кто разбирает мои вещи?

Марта.
Из «Праздник в мире похорон».

Здесь книга ответила за меня раньше, чем я успела толком подумать.

Марта умеет обращаться с вещами без истеричного желания либо выбросить всё к чертям, либо оставить каждую бумажку только потому, что когда-то её держал дорогой человек. 

С моими вещами она бы разобралась быстро. Нашла старый чек, проживший со мной лет десять без единой практической причины, фотографию человека, с которым давно оборвалась связь, дешёвую безделушку, почему-то пережившую несколько более дорогих и полезных вещей. Марта, думаю, довольно быстро поняла бы, почему именно это всё ещё лежит у меня в ящике. Но понимание в её случае не превращается в обязанность хранить каждый предмет до конца времён.

Что-то она отдала бы близким, что-то отправила в мусор, а какую-нибудь совершенно бессмысленную мелочь, возможно, оставила себе. Просто положила бы в карман и пошла дальше, никому не объясняя, почему выбрала именно её.

Вот это мне и нравится.

После смерти очень легко начать хранить человека вещами. Старую кофту страшно выбросить, потому что в какой-то момент ткань начинает казаться последней связью. Коробки остаются закрытыми годами, полки покрываются пылью, а любой пакет с забытым барахлом внезапно приобретает вес семейной реликвии. В итоге память постепенно занимает комнату и требует всё больше места.

Марта бы этого не допустила.

Она знает цену предметам и при этом понимает, что память живёт не в них. Человек остаётся совсем в другом месте, и старый чек, кружка или кофта уже ничего к этому не добавят.

Поэтому свои вещи я бы оставила ей.

Пусть именно Марта решит, что стоит сохранить, что передать дальше, а что наконец можно отпустить.

9. Кто получает моё тело и мою жизнь на сутки?

Артур.
Из «Хроноадапт».

И здесь уточню сразу: результатам я доверяю.

Методам - уже значительно меньше.

Артур за двадцать четыре часа способен разобраться с тем, вокруг чего я сама ходила последние полгода, периодически тыкая проблему палочкой и проверяя, не умерла ли она сама.

Он умеет смотреть на ситуацию без лишней сентиментальности, быстро понимает, кто чего хочет, где человек врёт, где просто боится, а где разговор давно пора перестать вести словами и начать вести последствиями.

Поэтому сутки моей жизни у него будут насыщенными.

Он разберётся с тем, что я откладывала. Позвонит туда, куда я не хотела звонить. Ответит человеку, которому я собиралась ответить ещё три недели назад. Закроет какую-нибудь идиотскую проблему, существовавшую лишь потому, что мне было неловко сказать «нет».

Возможно, ещё заработает денег?

К вечеру большая часть моей жизни действительно будет выглядеть лучше.

Через сутки я вернусь в собственное тело, осмотрюсь, замечу решённые вопросы, документы, пару исчезнувших проблем и людей, которые почему-то абсолютно убеждены, что сами приняли крайне выгодные для меня решения.

После чего задам главный вопрос:

- Артур, что ты им сказал?

И вот тут он, скорее всего, улыбнётся.

Тогда я пойму, что надо было выбирать кого-нибудь попроще.

10. Кого я выпущу из книги в реальный мир навсегда?

С этим вопросом я просидела дольше, чем с остальными.

Перебирала персонажей одного за другим, примеряла к ним наш мир, мысленно открывала дверь и пыталась понять, что окажется по ту сторону именно для них. Кому здесь стало бы легче. Кто впервые смог бы проснуться без страха перед собственной способностью, чужим приказом и чередой контроля. Кто быстро освоился бы, нашёл работу, научился тратить деньги на какую-нибудь бесполезную ерунду и однажды с удивлением понял, что уже несколько месяцев живёт без необходимости выживать.

Ответов было много.

А потом остался один.

Никого.

Я эту дверь не открою.

Дольше всего, правда, простою возле неё с Тимофеем Костиным.

«Хроноадапт».

Наверное, потому, что наш мир способен предложить ему одну вещь, которой в его собственном слишком редко позволяли существовать отдельно от долга: обычную жизнь.

Здесь его способность принадлежала бы ему.

Её можно было бы скрыть, использовать, игнорировать, ненавидеть, однажды перестать о ней думать. Никто не подсчитывал бы, сколько пользы из неё можно извлечь, не закреплял бы на запястье браслет, не составлял контракт на двадцать пять лет и не объяснял спокойным государственным языком, почему чужое тело внезапно стало вопросом общественной безопасности.

Тимофей мог бы работать там, где сам выбрал. Возвращаться домой усталым по причинам настолько будничным, что от них даже приятно становится, мол, начальник задолбал, автобус опоздал, сигареты опять подорожали, сосед сверху решил сверлить стену в восемь утра. Мог бы ругаться из-за квартплаты, забывать купить хлеб, пить вечером кофе с людьми, рядом с которыми не требуется заранее понимать, кто прикроет спину, если через минуту начнётся стрельба.

И, возможно, однажды обнаружил бы, что сила давно перестала определять его целиком.

Она просто есть.

Как рост, как шрамы, как дурная привычка курить.

Я... я бы положила ладонь на ручку.

Уверена, в первые секунды даже почувствовала бы себя хорошим человеком потому, что очень легко назвать спасением поступок, после которого другому должно стать лучше. Особенно если ты заранее придумал это «лучше» за него.

А потом я вспомнила бы его мать.

И Тимофея семнадцатилетнего, ещё ничего толком не понимающего в собственной способности, испуганного ею и одновременно впервые за долгое время увидевшего перед собой возможность. В тот вечер он думал о многом, конечно. 

О школе, о Семёне, о том, что, возможно, теперь сможет дать сдачи. О браслете, регистрации, деньгах.

Но самая большая надежда очень быстро свелась к матери.

Если способность окажется нужной, можно заработать.

Если появятся деньги, ей станет легче.

Можно будет покупать лекарства, не высчитывая остаток. Можно перестать смотреть, как она устаёт, и делать вид, что ничего не замечаешь. Можно наконец принести домой что-то кроме очередного синяка и очередного повода для тревоги.

Для мальчишки, которого годами заставляли чувствовать себя слабым, это, пожалуй, было важнее самой силы.

И вот здесь моя рука на дверной ручке остановилась бы.

Потому что мать останется там.

В его мире.

Со своими болезнями, своей квартирой, своими вечерами, своим сыном, вокруг которого во многом и держится её жизнь.

А я заберу его сюда.

Одного.

Подарю безопасность, вырвав из неё одного из самых дорогих ему людей. Назову это шансом. Свободой. Лучшей жизнью. Подберу достаточно убедительные слова, чтобы самой не чувствовать себя той, кто только что принял за другого решение, цену которого платить придётся ему.

Тимофей слишком много раз оказывался внутри чужого решения. В школе за него решили, какую жестокость можно назвать «подростковым конфликтом». Департамент решил, сколько лет его способности будут принадлежать государству. Другие люди ещё не раз решат, кем ему быть, кого защищать, чем рисковать и какую цену считать допустимой.

И я, как автор, вообще-то занимаюсь этим с первой страницы.

Я знаю, куда он пойдёт.

Знаю, кого встретит.

Знаю, что потеряет.

Знаю вещи о его будущем, которые он сам пока не способен даже предположить, и раз за разом отправляю его туда, потому что история требует движения, конфликт — последствий, а персонаж, к сожалению, редко получает право попросить автора оставить его в покое.

Наверное... поэтому дверь и останется закрытой.

Я могла бы долго стоять рядом с ней, представляя Тимофея здесь. Представляя, как однажды он перестаёт проверять запястье, потому что браслета больше нет. Как привыкает к тому, что начальство интересует выполненная работа, а не устройство его организма. Как раздражается из-за мелочей, заводит знакомых, ссорится, мирится, тратит зарплату на какую-нибудь чушь и живёт достаточно спокойно, чтобы проблемы наконец перестали быть вопросами жизни и смерти.

Мне бы хотелось дать ему это, правда.

Наверное, именно поэтому я не открою.

Потому что вместе с этой жизнью я снова отниму у него право решать самому.

Назову выбор заботой, последствия — необходимостью, а потерю — ценой за лучшее будущее.

Слишком знакомый язык, хах.

Поэтому я постою возле двери ещё немного. Положу ладонь на ручку, позволю себе представить, каким Тимофей мог бы стать здесь, и уберу руку.

Пусть дверь останется закрытой.

Хотя бы в этом единственном случае я не стану решать за Тимофея Костина, кого ему оставить по ту сторону ради жизни, которую лично я считаю для него лучшей.

С него и без меня хватило людей, уверенных, что они знают, как ему будет правильнее.

The End.