О снарядном

— А пятое? — спросил Гримберт без всякого интереса.

Гноящиеся глаза Патера зажглись теплым огнем. 

— О, это моя любимица. Эту штучку делали на заказ лучшие алхимики из Падуи. Даже говорить не стану, сколько стоит, чтоб вас оторопь не взяла. Это ядрышко со мной уже двадцать лет катается без малого, все оказии не было, чтобы в дело пустить… Да и жалко было бы, по правде сказать. 

— Напалм? 

— Хи-хи-хи! Напалмом разве что крестьян жечь, как курей! Куда там! Нет, тут начинка похитрее… Смесь хлора с фосгеном, пикрином и еще с какой-то прелестной дрянью. Ух и жжется же она! Человека в полном доспехе пожирает в считанные минуты. Вообрази себе, стоит какой-нибудь железный болван в цепи, пику подтоком упер в землю, ждет сшибки. Знамена развеваются, лошади ржут, солнышко светит… Как на изящных картинках, что во дворцах вешают. А потом – бум! – и этакая прелестная штучка разрывается неподалеку. Ни огня, ни пламени, ни осколков, только свист негромкий. И запах… Словно бы прелое сено и гнилая капуста. Мерзостный, но не сказать, чтоб слишком. Дерьмом в лагере иной раз и то посильнее несет, не говоря уже, как пахнут мертвецы на лугу через три дня после боя… 

Дышит этот болван, воздух сквозь забрало втягивает, уже мечтает, небось, как после атаки красоток будет пялить… Только глаза что-то чешутся да в горле першит, ну так то бывает по нервности, кто на такое внимание обращает… Через минуту его уже кашлем пробирать начинает. Грудь словно полна горячих муравьев, и все копошатся, все снуют… Пика в руках наливается тяжестью, как крепостной таран, все труднее удержать ее, да и соседи что-то пошатываются, видать, солнцем их перегрело… Ротный трубач блюет, забыв про свою чертову трубу, а дышать-то все тяжелее и тяжелее… Потом делается темнее, словно посреди дня сгущаются сумерки. 

Наш болван трет забрало и трясет головой, не понимая, что это его глазные склеры разъедает газом. Рот полон соленой слюны и каких-то жирных комков. Он пытается открыть забрало, чтобы прочистить горло и обнаруживает, что латная перчатка перепачкана красной слизью, полной черных частиц – это его нутро вытекает наружу сквозь зубы. Кашель уже страшный, лающий, такой, что едва кирасу не разрывает. Он роняет пику и падает на колени, боясь нарушить строй, не замечая,  что никакого строя уже нет, а есть только слепо бредущие по полю железные болваны вроде него, из забрал которых хлещет мясной сок. Пики брошены и позабыты. Офицер удирает прочь, пытаясь пальцами разорвать опухшее горло. Кто-то лихорадочно сдирает с себя броню, визжа от ужаса – плоть приклеивается к стали и отдирается вместе с ней…

Но наш бедолага уже не видит этого, он слеп, потому что глаза его полопались, будто спелые сливы. Он и говорить не может, лишь мычит – губы у него разъело, рот – одна сплошная язва, изнутри хлещет поток горячей желчи с клочьями легких. Он еще жив, но его душа судорожно пытается распороть те нити, что крепят ее к телу – это уже и не тело вовсе, а кусок стремительно разлагающейся плоти. Кожа на шее вздымается черными пузырями, такими, что бронированный горжет ходит ходуном. Трещат под кирасой ломаемые спазмами ребра. Язык – кусок распухшего мяса, разлагающегося во рту. Его последний вздох похож на скрежет, он падает навзничь и испускает зловонный дух, оставив после себя лишь груду доспехов, дрожащих и пузырящихся черной жижей изо всех щелей… Вот какая это славная штучка, мессир Паучок! 

Гримберт с отвращением покосился на пятый снаряд. Обычная глыба стали, цветом почти не отличающаяся от других, но… На миг ему показалось, что он видит описанные Каноником жуткие картины, укрытые в толще стали. Умирающие люди, хрипящие лошади, поле, затянутое едким дымом с запахом прелого сена…

— Очень… занятно, — пробормотал он, пытаясь отделаться от этого воображаемого запаха, — Мои поздравления… сеньор Каноник. Уверен, это будет вдохновляющее зрелище.

Каноник довольно осклабился, словно кто-то похвалил его любимую дочурку.

— То-то и оно! – провозгласил он, — Ничего, рано или поздно мы с Бертой испробуем это зелье… Уж я своего дождусь! Вот уйдет весна, откроются перевалы, Вольфрам поведет нас на Кунео — там-то мы развернемся! «Берта» соскучилась по настоящей работе, а не по этим… этим собачьим сварам! Будет нам с тобой работа, старушка, разрази меня гром, будет!.. Ты чего хотел-то, Паучок?

Гримберт отступил на шаг. Легкие скоблило так, словно он в самом деле хлебнул ядовитого газа. Единственное, чего он хотел – покинуть чертов пушечный двор и забыть его навеки. Он лишь теряет здесь время. Даже если бы Преподобный Каноник не был безумен, как все пушкари, он явно не имеет никакого отношения к заговору. Он благоговеет перед Вольфрамом Благочестивым и будет счастлив оставаться частью его проклятой стаи, если это даст возможность Безумной Берте пожирать свежее мясо…

— Ничего не хотел, дядюшка Каноник. Просто проведал вас, чтоб убедиться, как вы поживаете. А теперь мне пора. Желаю здравствовать, вам и вашей красавице!

Третья часть четвертой части "Раубриттера" закончена. Третья часть четве... Ей-богу, скоро сам запутаюсь.

Ну, та, где Гримберт - еще не страшный Паук, о котором судачат окрестные графства, циничный манипулятор и стратег, а молодой двенадцатилетний сопляк, полный рыцарских идеалов, но оказавшийся в плену у раубриттеров и сделавшийся их главной огневой силой. Пока еще не Паук - только Паучок. Не рыцарь - раубриттер. Старая шкура слазит нехотя, а идеалы не так просто отгорают. Но Гримберт уже получил много уроков от жизни на этот счет, а он - талантливый ученик...

Я надеялся, что успею завершить историю его становления в одной, третьей, книге, но, конечно, не угадал. Не вместилось. Как будто в первый раз

Очень уж многие вещи хотелось передать. Город Роккано, вотчина имперских рудокопов и сталеваров, который посещался чумой так часто, что почти стерся со всех карт. "Смиренные Гиены" захватили его, надеясь  перезимовать, славно пируя в его погребах, чтобы с весной начать новую кампанию, но - как знать - не ждет ли их здесь неприятный сюрприз?