До монастыря два года. Глава 1, "Другой берег"

– Пётр! К скале!

Голос Василисы Дмитриевны ударился о каменную стену рваным эхом и почти сразу утонул в грохоте реки.

Пётр обернулся.

Именно этого она весь день просила его не делать.

Мокрая тропа была шириной в одну ступню. Справа поднималась тёмная скала, слева склон обрывался к реке, кипевшей далеко внизу. После ночного дождя с сосновых ветвей ещё падали тяжёлые капли, а земля под подошвами расползалась, как размокший хлеб.

Маршрут считался сложным, но доступным для подготовленной группы.

Во всяком случае, именно так было написано на сайте.

Текст Василиса проверяла лично и теперь мечтала встретиться с его автором. То есть с собой. И обстоятельно объяснить, насколько слово «доступный» зависит от наличия у туристов здравого смысла.

Их было восемь. Инструктор шёл первым, Василиса замыкала группу. Двое опытных участников уже миновали поворот и ждали на широкой площадке за скалой. Остальным предстояло пройти последние несколько метров по одному.

Несколько часов Василиса следила, чтобы никто не отстал, не полез на мокрые камни и не попытался снять над пропастью видео, способное собрать много просмотров и один некролог.

Двадцатитрёхлетний Пётр с утра трижды клялся, что больше не станет рисковать ради красивого кадра.

На четвёртый раз остановился у самого края.

– Не двигайся!

Он послушался.

На секунду позже, чем следовало.

Камень под его ногой ушёл вниз. Пётр взмахнул руками, ударился плечом о скалу и начал заваливаться к обрыву.

Василиса не думала.

За годы работы она усвоила: настоящая опасность не оставляет времени на красивые решения. Сначала действует тело. Потом мозг начинает перечислять причины, по которым этого делать не следовало.

Она прижалась плечом к скале, шагнула на выступ и схватила Петра за верхнюю лямку рюкзака. Всем весом дёрнула к стене.

Ткань затрещала.

Пётр рухнул на колени и вцепился пальцами в мокрую землю.

Край тропы под ногами Василисы осыпался.

Она качнулась назад.

Правая ладонь скользнула по камню и не нашла опоры. Левая всё ещё сжимала лямку, но Пётр лежал ниже и не мог развернуться, не рискуя сорваться следом.

Он поднял голову.

Лицо у него было белым, растерянным и совсем детским.

– Василиса Дмитриевна!

– Лежи!

Она попыталась подтянуться, но под ногами уже ничего не было.

Камни застучали по склону.

Пётр отпустил землю и потянулся к её правой руке.

– Не лезь! – успела крикнуть она.

Лямка выскользнула из пальцев.

Мир опрокинулся.

Небо, сосны и чёрные скалы смешались в стремительном круговороте. Склон оказался не отвесным. Василису ударило боком о выступ, протащило через мокрые ветви и снова отбросило от камней.

Страха почти не было.

Только одна ясная, до ужаса будничная мысль:

«Мама не переживёт».

Потом пришла вода.

Холод ударил так сильно, что на мгновение остановил всё: сердце, дыхание, мысли. Река сомкнулась над головой, ударила в уши и потащила в глубину.

Василиса открыла глаза.

Вокруг была мутная зеленоватая темнота. Где-то наверху дрожал свет, но течение крутило её, не позволяя понять, где поверхность. Рюкзак тянул ко дну. Она нащупала застёжку на груди, промахнулась и попробовала снова.

Пальцы почти не слушались.

«Не паникуй. Экономь воздух. Сними рюкзак».

Перед тем как начать водить сложные группы, Василиса прошла расширенные курсы первой помощи для туристических инструкторов. Там учили действовать спокойно, даже если тело уже решило, что настало время метаться, захлёбываться и всячески мешать собственному спасению.

Вода не становится менее смертельной оттого, что человек начинает паниковать.

Застёжка поддалась.

Рюкзак исчез в темноте.

Василиса оттолкнулась от камня и рванулась к свету. Лёгкие горели. Вода забилась под куртку и мешала грести. Она увидела над собой белую пену и почти достигла поверхности.

Течение швырнуло её спиной на подводный выступ.

Боль вспыхнула от затылка до пяток.

Изо рта вырвался последний воздух.

Она попыталась ухватиться за скалу, но ладони скользнули. Река закрутила её и понесла дальше.

Свет над головой стал тусклым и далёким.

Перед глазами возникла не тропа и не испуганное лицо Петра.

Мама стояла в прихожей, скрестив руки на груди.

«Василёк, горы от тебя никуда не убегут. А вот я когда-нибудь поседею окончательно».

Мама называла её Васильком с самого детства.

Их цветочек.

Даже когда Василиса выросла, получила историческое образование, несколько лет преподавала в школе, ушла из-за нищенской зарплаты и начала водить людей туда, где нормальные цветы обычно не растут.

Мать, акушер-гинеколог с многолетним стажем, считала профессию дочери тщательно организованной попыткой свернуть себе шею. При этом именно она заставляла Василису повторять первую помощь до тех пор, пока руки не начинали действовать раньше страха.

Отец говорил, что любовь к путешествиям у дочери от него, а привычка командовать в чрезвычайных ситуациях от матери.

Потом Василиса вспомнила Андрея.

Пять лет они прожили вместе. Покупали посуду, спорили из-за открытого окна, выбирали кольца и каждый год обещали, что после следующего туристического сезона наконец назначат дату свадьбы.

Потом выяснилось, что совместную жизнь нельзя бесконечно переносить на более удобное время.

Они расстались без измен, скандалов и разбитых тарелок.

Наверное, поэтому было особенно больно.

Почти год прошёл.

Василиса думала, что уже отпустила.

Теперь Андрей узнает о её смерти из чужого звонка или короткой новости.

Эта мысль оказалась невыносимой.

Затем появился Петербург.

Город, в котором она родилась.

Серая Нева. Низкое тяжёлое небо. Мокрый гранит набережных. Золотой шпиль Петропавловской крепости, вспыхивающий даже в самый пасмурный день.

Дом.

«Домой», – подумала она.

Река сжала её ледяными руками.

А потом исчезла.

Первым вернулся запах.

Не воды и не мокрых камней.

Воск. Дым. Горькие травы. Пот, несвежее бельё и что-то сладковато-тяжёлое, от чего сразу начало тошнить.

Василиса попыталась вдохнуть.

Вместо воздуха в горло хлынула тёплая жидкость.

Она закашлялась и дёрнула головой.

– Не лейте боле! Государыня захлебнётся!

– Глотать надобно. Лекарь велел.

Кто-то удерживал её за плечи. Чужие пальцы разжали ей зубы, край деревянной чаши снова коснулся губ.

Василиса ударила по руке.

Чаша упала. Тёмный отвар расплескался по тяжёлому покрывалу.

В комнате стало тихо.

Василиса открыла глаза.

Над ней склонились три женщины.

На первой был тёмный сарафан без обычного золотого шитья и белый убрус, полностью скрывавший волосы. Вторая выглядела старше: тонкий нос, поджатые губы, руки сложены на груди. Третья держала полотенце и смотрела так, словно покойница только что выразила недовольство лечением.

Ни касок.

Ни спасательных жилетов.

Ни фонарей.

За спинами женщин стояли широкие деревянные лавки. На стенах темнели иконы. В углу горела лампада. Под потолком висел подвесной свечник. Окна были плотно занавешены, и даже днём в комнате стоял полумрак.

Василиса моргнула.

Комната не исчезла.

– Где я?

Женщины переглянулись.

Та, что держала полотенце, перекрестилась.

– Аксинья Тимофеевна, не послать ли за лекарем вновь?

Старшая женщина не ответила сразу. Продолжала смотреть на Василису пристально и почти сердито, будто пыталась понять, государыня перед ней или горячка ещё не закончилась.

– Господи, помилуй, – произнесла она наконец.

– Где я? – повторила Василиса.

– В палатах своих, матушка-государыня, – ответила девушка с полотенцем.

Василиса попыталась подняться.

Тело оказалось слабым, горячим и странно тяжёлым. Спина болела, но совсем не так, как должна была после падения с высоты. Голова раскалывалась, однако на затылке не было ни крови, ни раны, ни даже шишки.

Она подняла руку.

Рука была не её.

Тонкая кисть.

Длинные пальцы.

Бледная кожа.

На правой руке не было серебряного кольца, которое Андрей привёз из их первой совместной поездки. После расставания Василиса продолжала носить его, хотя прекрасно понимала, насколько это глупо.

Теперь не было ни кольца, ни её руки.

– Телефон, – сказала она. – Где мой телефон?

Женщины молчали.

– Мои вещи. Рюкзак. Кто вытащил меня из реки?

Девушка с полотенцем попятилась.

– Матушка-государыня, нешто река вам привиделась? В горячке вы были. Третий день очей не открывали.

– В какой ещё горячке?

Василиса оглядела постель.

Толстое одеяло. Высокие подушки. Белая рубаха с вышивкой у горла. Длинные волосы липли к шее и плечам.

Она схватила одну прядь.

Тёмные волосы доходили почти до пояса.

Её собственные заканчивались чуть ниже плеч.

– Зеркало, – потребовала она.

Аксинья Тимофеевна нахмурилась.

– Не след бы ныне, Евдокия Фёдоровна. Ослабли вы зело.

Имя ударило сильнее ледяной воды.

– Что ты сказала?

Женщина побледнела.

– Прости, матушка-государыня. Не так поняла…

– Моё имя. Повтори.

– Евдокия Фёдоровна.

Где-то за стеной протяжно зазвонил колокол.

Василиса смотрела на женщин, свечи и иконы. Комната медленно поплыла перед глазами, но теперь дело было не только в слабости.

Евдокия Фёдоровна.

Имя было знакомым.

Не просто знакомым, а намертво сцепленным с датами, портретами и университетскими конспектами.

Евдокия Лопухина.

Первая жена Петра Первого.

Мать царевича Алексея.

Нелюбимая царица.

Женщина, которую через несколько лет принудительно постригут в монахини и заточат в Суздальский Покровский монастырь.

– Нет, – прошептала Василиса.

– Что нет, матушка?

Это мог быть розыгрыш.

Съёмки исторического фильма.

Последствия удара.

Кома.

Сон, который мозг собрал из старых знаний и рассказов отца.

Любое объяснение подходило лучше правды.

За дверью послышались быстрые шаги.

Женщины разом отступили от кровати. Аксинья Тимофеевна поправила покрывало и склонилась.

В комнату вошёл мальчик.

Ему недавно исполнилось четыре года. Светлые волосы выбились из-под маленькой шапочки, лицо казалось бледным и непривычно серьёзным. На нём был длинный кафтан, слишком тяжёлый для такого худого тела.

Мальчик остановился у двери.

Несколько мгновений смотрел на женщину в постели, словно боялся подойти.

Потом губы у него задрожали.

– Матушка…

Он подбежал к кровати и прижался к ней, уткнувшись лицом в покрывало.

– Матушка, ты не помрёшь? Нянюшка сказывала, Бог милостив будет. Я молился.

Руки поднялись сами.

Не по приказу разума.

Будто тело знало этого ребёнка. Помнило вес его головы, запах волос и привычку цепляться пальцами за ткань.

Василиса осторожно коснулась его спины.

Мальчик всхлипнул.

– Алексей? – спросила она.

Ребёнок поднял голову и кивнул.

Василиса закрыла глаза.

Царевич Алексей Петрович родился восемнадцатого февраля 1690 года.

Значит, четыре года ему исполнилось всего несколько дней назад.

Она заставила себя снова посмотреть на мальчика.

Это был не портрет.

Не имя из учебника.

Не строчка, которую школьники лениво переписывают в тетрадь перед контрольной.

Живой ребёнок.

Испуганный, тёплый, с мокрыми от слёз ресницами.

Тот самый сын, которого будут допрашивать при участии собственного отца.

Тот самый человек, который умрёт в Петропавловской крепости, в городе, где через три столетия родится Василиса Трусова.

Её затошнило.

– Государыня, вам худо? – Аксинья Тимофеевна шагнула ближе.

– Уведите царевича, – сказала другая женщина. – Матушка ещё слаба.

Алексей вцепился в покрывало.

– Не пойду.

– Пусть останется, – быстро произнесла Василиса.

Голос прозвучал непривычно.

Мягче и ниже её собственного.

Она посадила мальчика рядом и обняла.

Алексей сразу прижался к ней.

Без сомнений.

Без осторожности.

Так дети прижимаются только к матери.

К своей матери.

Не к незнакомой женщине из другого времени.

Он обнимал мать.

А отвечала ему Василиса.

Она не знала, где теперь настоящая Евдокия и что с ней произошло. Не знала, имеет ли сама право на это объятие. Но оттолкнуть ребёнка означало наказать его за то, чего он никогда не сможет понять.

Василиса крепче прижала мальчика к себе.

Вина не исчезла.

Только стала тяжелее.

Она посмотрела поверх его головы на служанок.

– После горячки память путается, – произнесла медленно. – Сколько дней я лежала?

– Три дня, матушка-государыня, – ответила Аксинья Тимофеевна.

– Какой ныне месяц?

Женщина снова перекрестилась.

– Февраль на исходе.

– А год?

Все трое переглянулись.

Василиса заставила себя чуть улыбнуться.

– Не смотрите так. Хочу разум испытать. Лекарь ведь сказывал, что после горячки бывает помрачение?

Объяснение сработало не до конца. Девушка с полотенцем уже пятилась к двери.

– Лета семь тысяч двести второго от сотворения мира, – ответила Аксинья Тимофеевна.

Василиса знала, как считать.

Семь тысяч двести второй.

1694 год.

На одну секунду она позволила себе сломаться.

Не думать.

Не считать.

Не искать объяснений.

Просто сидеть в чужом теле, обнимая чужого ребёнка, и понимать, что мамы нет.

Отца нет.

Андрея нет.

Петербурга нет.

Её самой ещё не должно существовать.

Одна секунда.

Потом историк внутри неё снова поднял голову.

Петру двадцать один год.

Азовские походы впереди.

Великое посольство впереди.

Северная война впереди.

Санкт-Петербурга не существует.

На берегах Невы нет ни крепости, ни дворцов, ни набережных, ни дома, в котором спустя три века мама впервые назовёт новорождённую дочь Васильком.

Иван Алексеевич ещё жив. Формально Россия находится под властью двух царей, хотя старший государь почти не занимается делами.

Есть его отдельный двор, царица Прасковья Фёдоровна и маленькие царевны. Есть Нарышкины, Лопухины, Милославские и люди, привыкшие смотреть, кто сегодня ближе к власти.

А сама власть только что изменилась.

Наталья Кирилловна Нарышкина умерла в конце января. Мать Петра похоронили около месяца назад. Вот почему на женщинах не было золота. Вот почему окна занавешены.

После смерти матери Пётр начал править сам.

Значит, он здесь не единственная законная власть. Но единственная настоящая.

А у неё самой впереди монастырь.

До него оставалось чуть больше четырёх лет.

– Где государь? – спросила Василиса.

Женщины снова насторожились.

– В Преображенском. С полками, – неохотно ответила Аксинья Тимофеевна. – Велено не беспокоить.

Василиса посмотрела на занавешенные окна.

Жена три дня лежит в горячке. Мать умерла около месяца назад. А молодой царь заперся в Преображенском и занимается тем, чем привык заниматься всегда.

Она слишком мало знала, чтобы решать, что именно это значит.

– Посылали к нему?

– Посылали, матушка-государыня.

– Что ответил?

Никто не заговорил.

Вот это уже было понятнее.

Алексей поднял голову.

– Батюшка придёт?

Василиса посмотрела на ребёнка.

Она помнила основные даты.

Войны.

Реформы.

Строительство Петербурга.

Стрелецкие казни.

Дело царевича.

Знала, чем закончится этот брак.

Знала, что Пётр заставит женщину, которую никогда не выбирал сам, принять постриг.

Но учебники не объясняли, что делать, если история внезапно становится комнатой, пахнущей воском, потом и горькими травами.

Не объясняли, как разговаривать с человеком, который в её памяти изменил страну и погубил собственного сына.

Как жить рядом с мужчиной, которого она знала только по портретам, документам и памятникам.

Василиса была взрослой женщиной.

Пять лет прожила с мужчиной.

Умела любить.

Ссориться.

Мириться.

Уходить, когда отношения уже невозможно спасти.

Но Пётр Алексеевич не был Андреем.

Он был царём.

Опасным человеком.

Её новым мужем.

Алексей всё ещё ждал ответа.

Она провела ладонью по его волосам.

– Придёт, – сказала она. – Не сегодня, так потом. Но мы не станем только сидеть и ждать.

Аксинья Тимофеевна резко подняла взгляд.

Василиса заметила.

Но продолжила гладить мальчика по голове.

Теперь нужно было не выдать себя.

Выяснить, кому здесь можно доверять.

Понять, осталось ли в этом теле хоть что-нибудь от прежней Евдокии.

Подготовиться к встрече с Петром.

Живым Петром Алексеевичем, которому двадцать один год и которому жена, судя по всему, была нужна меньше, чем его полки.

Не памятник на вздыбленном коне.

Не герой учебника.

Мужчина из плоти и крови, способный одним словом изменить её судьбу.

В прежней жизни Василиса сорвалась в реку, спасая одного Петра.

Теперь ей предстояло прожить рядом с другим.

Она ещё не знала, как сделать так, чтобы однажды монастырь не показался ему самым простым выходом.

Не знала, сможет ли спасти Алексея.

Не знала даже, переживёт ли следующую неделю, не выдав себя первым же неправильным словом.

Но одно знала точно.

В монастырь она не пойдёт.