Метод Стругацких

Cобчак: Вы не политик, а кто вы тогда?

Новодворская: Мы прогрессоры, просветители, десант. У нас нет обязанности нравиться избирателям. Нам абсолютно безразлично, нравимся ли мы или нет.

Стругацкие, конечно, одни из самых интересных советских писателей-фантастов. Но у них есть ещё одна особенность, которая почему-то удивляет: они считаются не просто писателями, но и мыслителями. Мир Полудня обсуждают почти так же всерьёз, как концепцию Ивана Ефремова — при том, что Ефремов действительно был очень серьёзным научным работником, и как раз его идеи куда более специфичны и куда более сложны для обсуждения, а даже и просто для понимания.

И дело даже не в том, что Стругацкие затрагивают какие-то научные и философские вопросы. В конце концов, Станислав Лем тоже затрагивает немало научных и философских вопросов. Но никто всерьёз не обсуждает, насколько возможно построение миров, которые повстречались Ийону Тихому во время его путешествий. Читатель понимает, конечно, что миры Лема не настоящие, а условные, травестированные — примерно как миры в юмористических рассказах Роберта Шекли или нашего соотечественника Ильи Варшавского.

А вот миры Стругацких воспринимаются всерьёз. И даже несмотря на позднейшее разочарование самих братьев и их семейные связи с Егором Гайдаром, обсуждать, куда мы свернули на пути к Миру Полудня, было довольно модно. Находились те, кто безусловно осуждал Мир Полудня и считал его мрачной тоталитарной утопией. Ну, раз с ним спорят — значит, считают возможными; значит, считают высказыванием; а значит, тут есть в чём разбираться.

Сами Стругацкие были в этом плане очень любезны. Если обычно у нас нет совершенно никакого доступа к изначальному авторскому замыслу, то как раз с этим у них всё в порядке. Есть официальная книга «Комментарии к пройденному», в которой Борис Стругацкий рассказывает об обстоятельствах возникновения замысла, работы и, наконец, публикации практически всех основных текстов. Есть заверенное авторами полное собрание сочинений. Есть ответы на вопросы посетителей официального сайта. И, наконец, есть чудом уцелевший, но практически полный архив. Так что исследователям есть что исследовать и без меня. А я всё-таки попытаюсь немножечко поговорить о том самом художественном приёме, который и обеспечил их построениям такую нездоровую интеллектуальную популярность.

Даже сами Стругацкие очень чётко делили своё творчество на два этапа. И чтобы не было повода ко мне придраться, я не буду рассматривать тексты, написанные вне канона, — вроде повести «Пепел Бикини» или поздних уже сольных работ Бориса Стругацкого. В них есть определённое сходство с работами классического периода, но ничего нового они не добавляют. До этого это была просто хорошая романтическая научная фантастика: «Страна багровых туч», «Стажёры» и прочее.

Но начиная с творческого кризиса и перелома во время работы над «Попыткой к бегству» Стругацкие резко меняют тональность. У них появляется куда больше мрака и странности, фантастические допущения становятся пугающими. И всё больше становится заброшенных городов, стрёмных имён и каких-то непонятных тряпок. А персонажи начинают задаваться серьёзными вопросами. Именно эти серьёзные вопросы принято обсуждать.

И надо сказать, именно в атмосфере вот этой странности и жути — того, что по-английски называют weird, — Стругацким действительно нет равных. Из наших современников кто умел писать настолько готически-странно, на ум приходят разве что Дилэни и Майкл Суэнвик.

Прямо с ходу они окунают нас в этот странный, не до конца понятный мир, в котором чёрт знает что происходит. И очень характерен даже выбор главных героев: почти все они либо работают в спецслужбах, либо как-то связаны со спецслужбами. Собственно, это скорее мир не научной фантастики, а шпионского триллера 70-х годов, где всё очень зыбко, повод для беспокойства вполне реален, и всё идёт не тем, чем оно кажется, а главные герои лихо бегут по грани закона.

И вот у шпионского триллера Стругацкие действительно научились многому. Герои постоянно в опасности, вечно происходят какие-то конфликты, взаимное напряжение неизменно заканчивается взрывом, звучат пистолетные выстрелы — и в критический момент мы так и не узнаём всей правды. И это всё настолько увлекательно, что мы проглатываем очередную порцию Стругацких вместе с неизбежной грязью и непростыми моральными дилеммами. Которые, конечно, кажутся дилеммами — просто потому, чтобы мы съели их, прежде чем успели хорошенько рассмотреть.

Если действительно убрать этот флёр неуютной странности и попытаться хотя бы поразмыслить над самой историей, не вдаваясь в моральные вопросы, то внезапно обнаружишь, что как раз самые напряжённые истории у Стругацких просто состоят из сюжетных дыр и нелепостей. И они расположены очень удачно — как раз чтобы нагнать побольше жути. Стругацкие очень редко подсказывают нам последствия тех фантастических предметов и событий, которые они описывают; скорее нам позволяют на них взглянуть, позволяют потом герою вроде как вступить в этот портал — но дальше только затемнение. Примерно как космический Маугли из повести «Малыш», который потому и интересен, что так ничего и не смог объяснить земным исследователям.

Из всей интересной, смертельно опасной Зоны «Пикника на обочине» мы видим только небольшой участок в первой главе и окрестности Золотого шара в заключительной. А так большую часть повести персонажи давят тарантиновские диалоги — вплоть до огромной беседы в третьей главе о том, каких инопланетных существ можно считать разумными. Тарковский требовал от них как можно более простого, тупого мелодраматического сценария — потому что кино это не книга. В итоге получился фильм, в котором герои полтора часа блуждают по заросшей лопухами помойке и давят те же тарантиновские диалоги.

«Трудно быть богом» хорош как моральная драма и плох даже как шпионский триллер. При внимательном рассмотрении мораль просто не работает.

Дон Рэба невероятно хитёр, но почему-то обратил внимание на Румату только после переворота. Хотя очевидно, что такой заметный человек, который сорит золотом, лихо фехтует, активно ищет дружбу с учёными людьми и книжниками и почему-то воздерживается от женщин и пиров, — это очень хороший союзник.

Совершенно непонятно, зачем Дону Рэбе истреблять как раз учёных. Он же не предводитель каких-то взбунтовавшихся крестьян или городской черни. Он вполне себе образованный человек, связанный с церковными кругами. Ему очень понадобятся певцы, юристы, богословы, инженеры и врачи. Даже Савонарола — уж насколько скромный был человек — никогда не призывал флорентийцев уничтожать книги. Напротив, его возмущало то, что флорентийцы покупают себе ткани и зеркала, а книги берут на сдачу.

На кого вообще опирается этот дон Рэба? Чтобы захватить власть даже в таком государстве, мало убить короля. Нужны регулярные войска или наёмники, которые подавят возможное сопротивление (кто финансирует? кто командиры? почему вообще они подчиняются?); аристократия, которая поддержит новый режим (именно из них и состоит почти вся боеспособная армия); церковь как идеологическая машина (ну, как раз церкви в романе нет, есть некий Святой орден, который тут ни при чём); городские цеха и купечество, которые готовы заплатить за переворот сейчас, чтобы платить поменьше налогов потом. Но из текста абсолютно непонятно, почему они не сопротивляются. В конце концов, Рэба контролирует только столицу, а никто из провинций ему не присягал.

Рэба прямо по советским учебникам пытается опираться на серых — то бишь мелкобуржуазных людей: лавочников, ремесленников, мягкое городское плебейство. В принципе, аналогия с фашизмом понятна. Но как раз в реальном позднем Средневековье именно эти слои, напротив, поддерживали королевскую власть — в надежде, что она даст по голове земельной аристократии. Причём поддерживали именно из-за экономического базиса: землевладелец живёт с ренты, пошлин и произвольных поборов; сеньор контролирует дороги вокруг города и берёт с проезжающих купцов; феодалы устраивают частные войны, разоряющие торговлю; они претендуют на юрисдикцию над горожанами и на насильственное решение имущественных споров. Для лавочника аристократ — это источник поборов, произвола и нестабильности. Для купца — это ещё и человек, который может ограбить его караван и почти не понести за это ответственности.

Король, наоборот, союзник по структурному интересу. Королю нужны деньги — регулярные, предсказуемые, налоговые. Города эти деньги дают, если им обеспечивают единый закон, унифицированные меры, защищённые дороги, суд, независимый от местного барона, охрану рынков. Король — единственная сила, способная обуздать аристократию, и именно за это его любят города. Классический альянс европейского Средневековья и раннего Нового времени — корона плюс третье сословие против феодалов.

В принципе, горожане могли заключить союз с папой против землевладельцев (итальянские гвельфы). Но на что надеялись арканарцы, заключая союз против короля с церковно-рыцарским орденом? То есть как раз с профессиональной корпорацией земельных аристократов, которые ещё и в союзе с церковными властями? Если серым казалось, что доны их давят, то очень скоро они убедятся: доны даже не начинали.

Человек, который смог поднять серых, не будет выставлять патрули — скорее он будет типовым популистом и демагогом, который устроит по случаю взятия власти весёлый праздник с казнями и фейерверком. А всех книжников, которых обижали доны, напротив, призовёт к себе.

Потом Рэба уничтожает серых руками чёрных. Причём чёрных автору пришлось завозить из-за моря, и этот Святой орден просто появился из ниоткуда с полностью снаряжённой армией. Не иначе, Странники постарались.

Но самое удивительное — это то, что в финале наши учёные так почему-то и не смогли решить ни одной из арканарских проблем. Страна осталась в состоянии полного политического хаоса: нет ни короля, ни узурпатора; в столице хозяйничают рыцари-разбойники из обезглавленного ордена; в провинциях наверняка собирают войска провинциальные варлорды. Румату они эвакуировали, а эти самые спасённые книжники, видимо, так и остались в разорённом средневековом королевстве, которое терзает гражданская война. Хорошо работает институт прогрессорства!

Ещё больше интересных подробностей о работе прогрессора мы находим в одном из лучших романов — «Жук в муравейнике». В нём стругацкая жуть и шпионский детектив с погонями и финальным разоблачением выкручены на максимум. Чего стоит хотя бы эта прогулка на пару со Щекном через заброшенный город!

И эта книга настолько великолепна, что читатель тоже не замечает: сюжет почти целиком состоит из дыр и произвольных умолчаний, а описанный в истории мир совершенно невероятен. Достаточно заглянуть в обсуждение романа на «Фантлабе» — там будет много о моральном выборе и ничего об очевидных дырах в сюжете.

Главные герои здесь наконец-то сотрудники спецслужбы. Правда, это спецслужба такая же условная, как и в другой тогдашней советской научной фантастике. Какие полномочия у КОМКОН-2? У него недостаточно полномочий, чтобы просто забрать детонаторы из музея. Если нет возможности провести это по документам (почему?), то можно же просто украсть! Ну погрозят им пальцем — и что? Провалили же они с треском миссию на Саракше — и это их карьере не повредило.

Сколько вообще сотрудников в КОМКОН-2? Рудольф Сикорски его возглавляет, Максим у него в прямом подчинении, у Максима есть несколько помощников, которых он почему-то не допускает к расследованию. Это не спецслужба, а какое-то детективное агентство «Континенталь» из рассказов любимого Стругацкими Дэшила Хэмметта. В финале Сикорски лично идёт брать Абалкина — все остальные сотрудники в отпуске или на задании?

И что за странные методы применяет КОМКОН-2 для контроля своих подопечных? Если Абалкин действительно маньчжурский агент цивилизации Странников, который должен пробудиться по неизвестному сигналу, то можно с натяжкой объяснить, почему его стараются не допускать на Землю (мало ли, на что он станет способен после активации). Но какой смысл делать из этого потенциально опасного — но и потенциально невероятно ценного — объекта «резидента, боевика» и забрасывать его на сильно милитаризированную планету, погрязшую в многолетней вялотекущей войне, вместо того чтобы удовлетворить его заявки и разрешить ему работать зоопсихологом, тем более что сам Абалкин этого и просил? Когда человек целыми днями возится с разумными собаками, к нему намного проще приставить соглядатаев, заставить проходить регулярный осмотр (вплоть до обязательного ментоскопирования), а для верности расположить исследовательский заповедник на малонаселённой планете, откуда можно улететь только с охраняемого космодрома. Если его исследования потенциально опасны — почему его план по голованам принят к исполнению, и разве не для того создан КОМКОН-2, чтобы контролировать потенциально опасные исследования?

Даже из сюжета повести ясно, что предосторожности КОМКОНа не сработали: после срыва операции Абалкин без проблем прилетел на Землю обычным рейсом, а с системами видеонаблюдения и регистрации в Мире Полудня такой бардак, что его не могут разыскать просто потому, что он не стал регистрироваться по прибытии. Если он хотел поговорить с Экселенцем — почему пришёл к нему только в конце, под занавес? А если не хотел — почему всё же пришёл? Почему к руководителю одной из самых влиятельных спецслужб может запросто зайти человек, находящийся во всепланетном розыске, — и почему ему так легко удаётся из штаб-квартиры выйти? В чём вообще смысл его забега по старым знакомым? Ведь он не мог не знать, что в личном деле указаны его возможные контакты, это личное дело немедленно передадут какому-нибудь Каммереру, и тот начнёт их просто пробивать. Вот уж и правда: гестапо охраняло все выходы, но Штирлиц ушёл через вход.

Похоже, никакой великой идеи за прогрессорами не стоит — это типовые советские интеллигенты, вынужденные в сложной ситуации действовать бластером и чьей-то матерью. И это притом, что Мир Полудня построен сравнительно недавно, а значит, у них должен быть опыт доведения до ума недостаточно прогрессивных режимов.

Сам Борис Стругацкий впоследствии утверждал, что основным замыслом романа было показать губительность для общества любой тайной полиции. Как нетрудно заметить, никакого отношения к самой рассказанной истории этот замысел не имеет. КОМКОН-2 — никакая не тайная полиция, и именно в нём работают все ключевые персонажи. И всё дело вокруг Абалкина возникло не из-за каких-то козней или чрезвычайных полномочий тайной полиции, а из просто дубовой некомпетентности тех, кто КОМКОНом по идее руководит.

Всплывает в романе и другая священная корова исследователей Стругацких: теория воспитания, которая якобы и породила всех этих сверхлюдей Мира Полудня. И опять же, чем больше мы вглядываемся, тем больше забавных деталей видим.

Как ни странно, о Всеобщей теории воспитания говорится очень мало конкретного, кроме заявлений, что «она работает». Дети воспитываются в интернатах, там надзор учителей и наставников (неясно, в чём отличие этих ролей). Но, например, мы можем узнать, что причёски и внешний вид воспитанников строго стандартизированы — зато воспитанник может объявить девочку своей собственностью и избивать её, если ему показалось, что что-то не так.

Но есть у Стругацких и другая повесть — «Парень из преисподней», и там вот теория воспитания в полный рост. Казалось бы, Гаг с Гиганды — идеальный кандидат на перевоспитание. Воспитан вполне себе технически развитой цивилизацией, дисциплинирован, уважает силу и готов учиться, не озлоблен. И даже нельзя сказать, что у него какой-то ПТСР — совсем напротив, он прекрасно понимает, что кроме военной жизни, которую он видел, есть и другая, мирная жизнь. Казалось бы, земляне должны легко сделать из него именно обновлённого человека будущего.

Вместо этого земляне просто селят его у себя, учат языку и показывают всякие технические фишки. Каждый раз, когда он делает что-то не то, земляне говорят: «ну ладно» — и продолжают свои эксперименты. Такое ощущение, что у них нет ни протоколов для переучивания потенциально лояльного аборигена, ни даже представления о том, чему и как его должны учить.

История чем дальше, тем более удручающе напоминает «Собачье сердце»: сделать биологического человека оказалось легко, а как сделать социального — никто не знает. В конце земляне просто возвращают Гага домой помогать послевоенному восстановлению.

Решение с его стороны благородное — это те самые трудности и невзгоды, которые он присягал преодолевать. Но почему земляне не попытались обучить его на медика или инженера-строителя, не научили работать с земным оборудованием? Человек с такими знаниями и умениями мог бы и сам принести огромную пользу в разрушенной стране — и научить этому других, не настолько продвинутых соплеменников.

А на самом деле даже через эту щёлочку можно увидеть, на чём на самом деле основана эта удивительная система. Стругацкие не придумали ничего нового, а просто воспроизвели ту самую систему, которая была описана в культовой советской книге о выживании команды подростков в условиях постапокалипсиса. А именно — это, конечно же, колония из «Педагогической поэмы» Макаренко.

Сам Макаренко признавался, что, по его опыту, как раз способ обучения и какие-то методы, которые применяет преподаватель, не так уж важны. Куда важнее — смогли ли воспитанники проникнуться уважением и видят ли они смысл в том, что делают. А смысл в колонии был вполне очевиден — выживание. Тогдашняя Полтавщина — это самый настоящий постапокалипсис, с полным развалом государства, транспорта и даже самих общественных связей, с бандами, которые ничем не безопаснее зомби, огромными просторами заброшенной земли и какими-то останками прежней, более развитой цивилизации.

И на этих развалинах Макаренко строит коммуну, взяв за образец устройство армии. Действительно, в этом и был секрет её целительного перевоспитания. В армии тоже каждый солдат по отдельности хочет не служить, а спать, — а армия целиком всегда находит способ принудить солдата к несению службы. 

Коммуна отгородила себе земли, достаточно для пропитания, и поставила коммунаров с винтовками её охранять (у Макаренко об этом почти ничего не сказано, но это гарантировало, что их никто не ограбит). Сама коммуна была устроена как войсковое подразделение с чёткой иерархией — разбиением на отряды, нарядами на сельхозработы. И с сильным педагогом посередине, который, с одной стороны, командир — и поэтому его приказы всегда исполняются, а с другой стороны, настоящий отец для своих воспитанников — и поэтому подразделение его уважает.

И в то же время — крайне жёсткая изоляция от остального погибшего мира: в коммуне живут именно коммунары, а не советские дети или коммунисты.

Неудивительно, что вчерашние беспризорники мечтали попасть в это место, где кормят каждый день и ты засыпаешь с уверенностью, что наутро проснёшься. Как и многие другие знаменитые педагогические эксперименты, коммуна возникла в условиях бедствия и закончилась вместе с бедствием. Для экспертиментов нужно много детей, которые не против даже того, чтобы над ними ставили эксперименты.

Стругацкие не придумали никакой новой теории воспитания — они просто воспроизвели идеалы советской школы периода их детства: коллективное воспитание, большая сознательность, упор на этичность и правильное поведение, которое важнее знаний. Когда они уже сами учились в школе, коммуна Макаренко была уже идеалом классической древности, который хорошо бы заново внедрить. И читатели тоже видели в этом что-то знакомое, а воображение дорисовывало остальное.

В этом плане интересен, конечно же, их последний и, по их собственному признанию, самый идейно нагруженный роман — «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя».

Да, он настолько идейно нагружен, что предисловие к одному из изданий писал сам Переслегин. Не будем трогать великого футуролога, оставим его в любимой депривационной ванной. Не будем так же пересказывать и сюжет — пересказ есть в «Википедии», а для лучшего впечатления роман лучше прочитать целиком. Он не очень большой, и к тому же вы получите удовольствие именно от того, что составляет его главную силу, — того самого ощущения густой жути и почти реальности происходящего. Атмосферный городок Ташлинск, забавная терминология, загадочная рукопись астронома о службе Демиургу, сама нехорошая квартира, в которой живёт Демиург, — всё это очень и очень здорово.

Ну а если попытаться задуматься над идейной составляющей, то очень скоро понимаешь, что роман не выдерживает никакой критики. Просто потому, что авторы откровенно запутались в собственном символизме и противоречат сами себе, а ближе к концу опять пускают в ход свой излюбленный приём: герой вступил в портал, а дальше затемнение.

Чем больше мы распутываем символический ряд, тем больше странностей и противоречий находим.

Низкий пухленький ловкач Агасфер Лукич оказывается дожившим до наших дней апостолом Иоанном Богословом, которого знали и под другими историческими именами. Пусть так. В романе есть несколько глав про его прошлое, включая абсолютно не к селу, не к городу вставленную арабскую главу про всевозможные дела вокруг одной пророчицы, которую мало кто помнит даже в арабском мире.

Но какой смысл вообще объединять эти два образа, если описанный в них Иоанн Богослов на ловкого и добренького Агасфера Лукича совершенно не похож? Авторы постоянно подчёркивают, что это крайне вспыльчивый и неотёсанный, фанатично преданный учителю выходец из простонародья, которому действительно открыто видение будущего, и он не может по незнанию объяснить его даже себе. Ну а все эти видения будущего нужны ему только для того, чтобы написать Апокалипсис — этим объясняется непонятность этой книги.

Почему не объяснить это как-то попроще? Например, тем, что он ещё в детстве наслушался и много слышал чтения пророческих книг и, так как был человеком крайне вспыльчивым и увлекающимся, очень вдохновлялся описанными в них образами. А потом, в ссылке, узнав о гибели остальных апостолов, решил написать свою пророческую книгу — и дописал её как умел.

Аналогичные вопросы можно задать и насчёт Демиурга, который явно списан с Воланда. Согласно авторской трактовке, это не кто иной, как Иисус Христос. Он много видел, много понял и ищет кого-то, кто придумает рецепт спасения человечества.

Начнём с того, что тут Стругацкие не в ладах уже с богословием. Даже если предположить, что описана гностическая вселенная (хотя у разных гностиков она разная), то Иисус не может быть демиургом. Большая часть гностического учения как раз строится вокруг того, что демиург и Иисус — непримиримые враги. Злобный демиург есть тот самый князь мира сего; он создал несовершенный, отягощённый злом мир, а Иисус пришёл в него и даровал людям гнозис о том, как счастливо его покинуть.

И вот Иисус пришёл в мир, чтобы узнать, как нам обустроить планету. К нему приходят разные прожектёры, но все эти планы его не устраивают. Ближе к концу зачем-то вытаскивают из прошлого Иуду Искариота — неужели Демиург не помнит, что за человеком был его бывший ученик? Наконец к Демиургу приходит выдающийся педагог Носов из основной истории — и на этом затемнение. Мы так и не узнали, что же Носов предложил и как это было сделано.

Символизм в основной работе тоже хромает. У нас есть Носов, заслуженный педагог, который защищает от комсомольцев-погромщиков местную общину хиппи. Общину эту, как оказалось, возглавляет сын Носова. Сами авторы прозрачно намекают, что Геннадий Носов — это отсылка опять же к уже булгаковскому Иисусу, Иешуа Га-Ноцри.

Встреча булгаковского Иисуса с гностическим собратом — конечно, интересное событие. Но картинка опять не складывается. Если уж кто и похож на Га-Ноцри, так это его сын. Он возглавляет общину, живёт именно так, как ему подсказывают его убеждения, и прямо отстранился от падшего мира и готов погибнуть вместе со своими учениками.

В принципе, в Евангелии как раз есть человек, который был для Иисуса старшим товарищем и благословил его на продолжение проповеди, прежде чем погибнуть от преследований мирских властей, — это Иоанн Креститель.

Но Носов не похож ни на того, ни на другого. На кого он действительно похож — так это на придворного интеллигента, который из-под шутовского колпака обличает в лицо власть имущих. Как Клавдий в романе Грейвса или Гойя в романе Фейхтвангера.

Кажется, авторы имеют в виду, что Носов — это один из основателей той самой теории воспитания, на которой якобы было построено «Сорок лет спустя», ранняя версия счастливого Мира Полудня. Ну а в чём именно заключается его теория — мы ни разу не видели его именно за обучением. Правда, есть несколько его замечаний, и они тоже кажутся нам очень гуманными, возвышенными и словно бы смутно знакомыми.

Понимание — это рычаг, орудие, прибор, которым учитель пользуется в своей работе.

Милосердие — это этическая позиция учителя в отношении к объекту его работы, способ восприятия.

Там, где присутствует милосердие, — там воспитание. Там, где милосердие отсутствует, — где присутствует все, что угодно, кроме милосердия, — там дрессировка.

Через милосердие происходит воспитание Человека.

В отсутствие милосердия происходит выработка полуфабриката: технарь, работяга, лабух. И, разумеется, береты всех мастей. Машины убийства. Профессионалы.

Замечательно, что в изготовлении полуфабрикатов человечество, безусловно, преуспело. Проще это, что ли? Или времени никогда на воспитание Человека не хватало? Или средств?

Да нет, просто нужды, видимо, не было

Где же мы это видели? Далеко ходить и искать не придётся. Конечно же, это гуманистическая педагогика Сухомлинского — третьего после Макаренко и Выготского большого классика советской педагогической мысли. Он вошёл в моду как раз в 60-е годы, одновременно со Стругацкими, и к концу 80-х его идеи были просто общим местом. Потому они и кажутся нам такими знакомыми — мы их уже слышали, просто в другой упаковке.

Собственно, секрет идей Стругацких как раз в том, что в них нет ничего принципиально нового: они совершенно привычны для Советского Союза и шестидесятников, которые и были их первыми читателями и которые были уверены, что если история написана так классно, она такая увлекательная и атмосферная, то наверняка за ней скрываются какие-то немыслимые идеи. Хотя никакого развития идей у Стругацких как раз и нет. Есть только шаг в портал — и затемнение.