Генералы мирного времени

Генералы мирного времени

TLDR; по ходу последние лет 100-200 офицеры мирного времени системно не способны весит войну просто потому что отбор ровно про другое. Сори 27 старниц - если не интересно не читайте

Отправной точкой этого текста стала Цусима и вообще действия русского флота в Русско-японской войне. А конкретным толчком оказался пост Андрея Уланова «Там же стреляют, убить могут!».

Формально он даже не про Цусиму. Там Порт-Артур, Витгефт и попытки наместника Алексеева заставить эскадру выйти в море и действовать активнее. Витгефт в телеграмме довольно прямо объяснял, что считает себя неподготовленным, эскадру ослабленной, а японцев - более сильным и лучше подготовленным противником.
Меня зацепила не мысль «адмиралы боялись воевать». Это как раз слишком простой ответ. У Витгефта были вполне реальные основания считать положение плохим. 

Интереснее другое: почему к началу войны наверху флота оказались люди, для которых осторожность выглядела настолько естественной и рациональной стратегией? И почему через год, когда разговор уже дошёл до Цусимы, вопрос о качестве командования никуда не исчез?

Отсюда я полез читать дальше. Сначала про русский флот, потом про Крым, 1914-й, 1941-й, американцев после Второй мировой, немцев между двумя войнами. И довольно быстро вопрос перестал быть вопросом про Цусиму.

Тут на сайте много альтернативной истории России. Что было бы, если бы перед Крымской войной успели провести реформы? Если бы в 1914 году Россия была лучше подготовлена? Если бы в 1941-м иначе развернули войска?
Обычно разговор довольно быстро уходит в экономику, оружие, железные дороги, мобилизационные планы и решения политического руководства.

Но у поражения в войне есть ещё одно измерение.

Кто именно оказался генералом в первый день войны? И почему предыдущие двадцать-тридцать лет армия повышала именно этих людей?

Здесь, кажется, и начинается довольно неприятная системная проблема. Мир и большая война требуют от офицера если не противоположных, то очень разных качеств.

На большой войне полезен человек, который быстро принимает решения при нехватке информации, готов брать риск на себя, спорить с начальником, если считает его неправым, и не впадает в ступор, когда приказ устарел раньше, чем дошёл до подразделения. У такого человека обычно есть ещё одно не самое удобное свойство - собственное мнение.

В мирной армии критерии несколько другие. Надо провести учения без происшествий. Не потерять технику. Получить хорошую аттестацию. Не создать проблему командиру дивизии. Не испортить визит генерала. Выполнить приказ. Сдать отчёт вовремя. Желательно, чтобы все показатели были зелёными.

Это не обязательно коррупция или глупость. Каждый отдельный человек может вести себя совершенно рационально. И проблему эту заметили очень давно.

В июне 1946 года, буквально через год после окончания Второй мировой, капитан ВМС США Р. А. Холл написал в Proceedings довольно странную для армии-победителя статью.

Он предупреждал: нынешние молодые капитаны и полковники через 15-20 лет займут ключевые посты. Мирное продвижение будет медленным, одно поколение надолго закрепится наверху, а более молодых продолжат считать неопытными. Холл отдельно писал, что люди, прекрасно выглядящие в мирных условиях, не обязательно лучше всех покажут себя под боевым стрессом, а господство одного поколения над военной мыслью даже десять-двадцать лет уже опасно.

То есть мои условные двадцать лет - не исторически установленный период полураспада армии.

Но примерно тот же срок называли люди, которые смотрели на проблему сразу после предыдущей большой войны.

Один миномёт

В 2013 году американские морпехи проводили ночные боевые стрельбы в Неваде. Из-за ошибки при работе с 60-мм миномётом снаряд взорвался прямо рядом с позицией расчёта.

Семь морпехов погибли, восемь получили ранения.

Расследование установило человеческую ошибку и недостаточную предварительную подготовку. Командира батальона сняли с должности; последствия затронули и других офицеров, отвечавших за подготовку.

В этом нет ничего удивительного. Семь погибших на учениях - катастрофа.
У молодого офицера стимулы выглядят иначе.

Если он проведёт стерильные учения, на которых подразделение почти ничему не научится, последствия могут не наступить никогда. Если через три года батальон попадёт на настоящую войну и выяснится, что он плохо подготовлен, никто уже не восстановит причинно-следственную связь с конкретными учениями трёхлетней давности.

А один погибший завтра - это расследование, фамилия командира в документах и вполне реальная проблема для карьеры.

Мирная система совершенно естественно сообщает даже хорошему офицеру:
риск действия персональный и немедленный. Риск бездействия размазан по будущему.

На войне эта математика переворачивается. Там слишком осторожное решение тоже убивает людей. Иногда гораздо больше.

И начинается это ещё с лейтенанта.

Где заканчивается капитан

Переход от капитана к майору обычно выглядит просто следующей ступенькой погон. Но как минимум в американской армии это уже институционально другая категория.

Капитан относится к company-grade officers. Майор - уже к field-grade officers, то есть примерно к тому, что в русской традиции называется старшими офицерами.

В официальном издании армии США в 2025 году повышение до майора назвали самым значительным изменением, которое большинство офицеров переживает за карьеру. Меняется не просто масштаб прежней работы - меняются ответственность, перспектива и ожидания старшего командования.

Пока человек командует взводом или ротой, существует хотя бы относительно непосредственный продукт его работы. Дальше становится намного больше штабной, координационной и организационной деятельности, а собственный результат всё сложнее отделить от результата большой системы.

И всё больше значит то, как тебя оценивает сама система.

В Российской империи при Николае I этот переход некоторое время был вообще не только карьерным, но и социальным.

После реформы 1845 года потомственное дворянство по военной службе давал VIII класс Табели о рангах - майор. Ниже можно было получить личное дворянство, но не передать его детям. В 1856 году порог подняли ещё выше, до VI класса.

Несколько лет повышение до майора буквально означало:
ты не только стал старшим офицером - ты изменил социальный статус своей семьи.

Неплохая причина внимательно относиться к мнению людей, способных помочь или помешать этому повышению.

Суворов: сначала в ссылку, потом срочно обратно

Российская история даёт почти карикатурный пример ещё до Наполеоновских войн.
Суворов при Павле I оказался крайне неудобным человеком для мирной армейской реформы. Он конфликтовал с новыми, во многом прусскими порядками, в феврале 1797 года был уволен со службы, а с мая находился под надзором в Кончанском.

Причём собственную кадровую философию Суворов сформулировал предельно коротко:
«Каждый воин должен понимать свой манёвр».

В приказе союзной армии 1799 года он разворачивал эту мысль: замысел должны знать не только главные начальники, но батальонные, эскадронные и ротные командиры, унтер-офицеры и рядовые.

Не «получил приказ - исполнил». Понял, чего хочет командующий, а дальше действуй по обстановке.

А потом в Европе снова понадобилось всерьёз воевать.

В феврале 1799 года Павел прислал Суворову рескрипт, где прямо ссылался на настойчивое желание венского двора, чтобы именно он возглавил союзные войска в Италии.

Суворова вернули.

Через несколько месяцев были Адда, Треббия, Нови и почти полное вытеснение французов из Северной Италии.

В мирной кадровой системе - неудобный военный пенсионер, которого лучше держать подальше от армии.

В большой войне - внезапно один из самых дорогих людей государства.
Россия ещё не раз повторит примерно тот же фокус.

От Наполеона до Крыма

После войн 1812-1814 годов Россия получила поколение офицеров с огромным боевым опытом.

Они несколько лет воевали, прошли Европу, командовали в ситуациях, где приказ сверху часто был только исходной точкой для решения. Многие получили широкий кругозор и привыкли считать себя людьми, имеющими право на собственное мнение не только о построении батальона.

Через десять лет часть этого поколения вышла на Сенатскую площадь.
Для государства урок выглядел довольно неприятно.

Умный самостоятельный полковник с собственным мнением и большим авторитетом среди солдат - прекрасная вещь, когда вокруг Наполеон.

Когда Наполеона нет, обнаруживается оборотная сторона тех же качеств.
При Николае I российская армия стала знаменита вниманием к дисциплине, внешнему порядку, формальности и безусловному повиновению.

Объяснять поражение в Крымской войне одной этой причиной, конечно, нельзя. Там были промышленность, логистика, вооружение, система управления и длинный список других проблем.

Но существовала почти идеальная контрольная группа - Кавказ.
Историк П. А. Зайончковский отмечал, что накануне Крымской войны фактически существовали две русские армии. Кавказский корпус постоянно воевал и сохранял традицию инициативы и приспособления к обстановке. Основная масса регулярной армии жила совсем в другой среде. Позднейший американский исследователь сформулировал этот контраст особенно удачно: с одной стороны - наследие Суворова, с другой - мёртвая хватка военного формализма.

Государь один, армейская система одна, люди на входе примерно одинаковые. Но одна часть армии десятилетиями получает обратную связь от настоящего противника, а другая - от инспекторов. Этого оказывается достаточно, чтобы со временем получились две довольно разные армии.

В 1853 году основная армия получила экзамен по качествам, которые предыдущие десятилетия не обязательно помогали офицеру делать карьеру. Война создала поколение боевых офицеров, мир поменял критерии отбора, следующая война выставила счёт.

Пока освободится вакансия

Перед Первой мировой проблема снова была хорошо заметна.

В Российской императорской армии первые повышения шли относительно предсказуемо, но дальше офицер начинал зависеть от вакансий, старшинства и аттестаций. Британский справочник по русской армии 1914 года отдельно отмечал чрезмерное количество штабс-капитанов и капитанов, которые уже были слишком стары для своих должностей.

Никто не проектировал систему специально для выращивания плохих командиров. Просто вакансий мало, люди долго служат, продвижение зависит от старшинства и начальства. Потом начинается война: потери открывают огромное количество должностей, и кадровая система резко ускоряется.

Брусилов интересен здесь не столько знаменитым наступлением, сколько набором личных качеств: нестандартные решения, готовность к риску, стремление не отдавать инициативу и способность отстаивать своё мнение наверху. Практически список того, что хотелось бы получить от командира большой войны - и довольно неудобный набор для обычной бюрократии.

В мирное время главным оценщиком офицера в значительной степени является его начальник. На войне появляется второй оценщик - противник, и ему совершенно безразлична аттестация.

Немецкий чит

Есть соблазн сказать, что в 1940 году Гитлер просто напал генералами войны на французских генералов мира. Слишком просто: высшее командование обеих сторон в основном состояло из ветеранов Первой мировой. Немецкое преимущество было интереснее и начало складываться намного раньше рейхсвера.

Гельмут фон Мольтке Старший ещё в XIX веке сформулировал принцип, который звучит почти как немецкий перевод Суворова:
«Было бы нелепо ждать приказа там, где приказ часто вообще не может быть дан».

Отсюда выросла немецкая традиция Auftragstaktik - управления по задаче и замыслу командира. Старший говорит, что надо получить и зачем. Как именно - в значительной степени решает человек на месте.

После поражения Германии в Первой мировой Версальский договор разрешил оставить рейхсвер численностью всего сто тысяч человек, включая примерно четыре тысячи офицеров.

Из огромного офицерского корпуса мировой войны пришлось выбрать очень маленькое ядро.

И Ханс фон Зект сделал вещь, которую любая современная корпорация могла бы повесить на стену рядом с плакатом «извлечённые уроки».

Были созданы 57 комиссий. Более 400 офицеров - примерно десятая часть всего офицерского корпуса рейхсвера - систематически разбирали опыт Первой мировой. Фон Зект специально подчёркивал, что это надо сделать, пока впечатления от войны ещё свежи и опытные офицеры всё ещё занимают руководящие посты.
Им поставили простые вопросы: что довоенная теория понимала правильно, где ошиблась, какие новые проблемы создала война и какие проблемы она обнаружила, но так и не решила. Представьте крупную современную организацию, которая после провала выделяет десять процентов всего руководящего состава на вопрос:
«Что именно мы делали неправильно?»

У поражения вообще есть полезное свойство: у победителя всегда остаётся великолепный аргумент против серьёзных изменений - мы только что выиграли. У проигравшего такого аргумента нет.

Перед Францией немцы получили ещё одно преимущество - Польшу. После кампании 1939 года командование потребовало от корпусов и дивизий максимально критических отчётов. Выявленные проблемы пошли обратно в подготовку, и следующие месяцы армия интенсивно переучивала части уже с учётом польского опыта.

К маю 1940 года немцы успели провести ещё одну настоящую итерацию: сделали, ошиблись, разобрали, переучились. Французская армия такого свежего цикла не имела. И тут появляется ещё одна неприятная переменная - время.

СССР в 1941 году потерял огромное количество людей, техники и территории, но государство продолжало существовать. Оставались месяцы и годы, чтобы менять командующих, учиться и пробовать ещё раз. Франция в 1940-м показывает, что такая страховка существует не всегда: кампания на Западе заняла около шести недель, и иногда первый экзамен одновременно оказывается последним.

Сталин меняет критерий

Сталинская система была чрезвычайно жёсткой, но когда проблема становилась вопросом выживания государства, руководство умело резко менять приоритеты и ломать обычную кадровую логику.

До войны политическая надёжность офицера имела огромное значение. После начала Великой Отечественной рядом появился критерий, с которым становилось всё труднее спорить: способен ли человек остановить немцев и выполнить задачу? Политический контроль никуда не исчез, но военная результативность на несколько лет сама стала важной частью политической ценности генерала.

Историк Джеффри Робертс отмечает, что в начале войны Сталин совершал множество военных ошибок, но постепенно лучше воспринимал профессиональные советы Жукова, Василевского и других военных. Одновременно учились и сами советские генералы.

Рядом с Жуковым стоит маршал Григорий Кулик.

Он был совсем не случайным человеком: маршал Советского Союза, Герой Советского Союза, заместитель наркома обороны - один из людей, находившихся очень высоко в довоенной системе.

После неудач 1941 года, прежде всего истории вокруг Керчи и Ростова, Кулика лишили звания маршала и Героя Советского Союза, а затем понизили до генерал-майора.

Насколько справедливо официальные обвинения отражали его личную ответственность - отдельный вопрос. Но огромный довоенный карьерный и политический капитал перестал гарантировать сохранение положения. Проигрыш теперь был не абстрактной записью в аттестации: немецкие войска просто шли дальше.

С другой стороны был Жуков - жёсткий, самоуверенный, конфликтный, очень авторитетный и способный спорить.

В собственных воспоминаниях он хорошо сформулировал отношение к нормальной критике начальника: уважал людей, которые «не стесняясь, говорят своему командиру, где он не прав, где допустил ошибку».

Во время войны всё это можно было перевести в очень твёрдую валюту.

Если человек с таким характером приезжает на опасный участок фронта, а положение после этого становится лучше, его неудобство приходится терпеть.
В 1945 году война заканчивается. Характер Жукова примерно тот же, но меняется курс валют. Весной 1946 года он был главнокомандующим Сухопутными войсками и заместителем министра, летом его сняли и отправили командовать Одесским военным округом, а потом - на Урал. На военные деньги его качества стоили очень дорого, на мирные - значительно меньше.

В марте 1953 года умирает Сталин, и Жуков почти сразу возвращается наверх. В том же году он становится первым заместителем министра обороны, а в 1955-м - министром.

Один и тот же человек несколько раз резко меняет стоимость для государства почти без изменения собственного характера.

Суворов и Жуков здесь неожиданно рифмуются. Мирной системе неудобен человек, слишком привыкший решать сам; когда начинается очень плохая война, выясняется, что именно за это ему и платят.

У американцев было почти то же самое

Один из самых красивых примеров мирной военной карьеры - Дуайт Эйзенхауэр.
После Первой мировой он получил постоянный чин майора в 1920 году и оставался майором следующие шестнадцать лет. Официальная история армии США именно так это и формулирует: шестнадцать лет мирной службы в армии, которая многим американцам казалась организацией без очевидной функции. Будущий верховный главнокомандующий союзными экспедиционными силами и будущий президент США шестнадцать лет просидел в одном чине.

Когда стало понятно, что большая война вполне реальна, начальником штаба армии уже был Джордж Маршалл, и кадровая логика резко изменилась.

Омара Брэдли в феврале 1941 года Маршалл повышает из подполковников прямо в бригадные генералы, вообще пропустив полковника.

Эйзенхауэр тоже начинает двигаться с несколько другой скоростью: в 1936 году он подполковник, в марте 1941-го - временный полковник, в сентябре - бригадный генерал, в марте 1942-го - генерал-майор, в июле - генерал-лейтенант, а в феврале 1943-го - полный четырёхзвёздный генерал. Шестнадцать лет майором, потом меньше двух лет от полковника до четырёх звёзд.

Большая война меняет не только требования к человеку, но и саму механику карьеры.
А после победы прошло несколько лет, и официальная история армии США, описывая 1953-1965 годы, сформулировала диагноз почти безжалостно:
«Лозунгом мирной армии, похоже, стал карьеризм, а не динамизм».

Там же описаны статистические показатели, ticket punching - коллекционирование обязательных карьерных галочек, короткие престижные назначения и офицеры, больше заинтересованные в том, насколько должность улучшит послужной список, чем в том, чтобы действительно научиться делать работу.

Цикл почти замыкается: мирная армия держит Эйзенхауэра майором шестнадцать лет; угроза войны заставляет Маршалла резко ускорить отбор; война создаёт новую верхушку; проходит десять-пятнадцать лет - и сама армия снова диагностирует карьеризм и коллекционирование должностей. Похоже уже не на специфически американскую ошибку, а на устойчивое свойство большой мирной армии.

Даже настоящую войну можно превратить в галочку

Вьетнам здесь особенно хорош. Казалось бы, вот настоящая война: стреляют, люди погибают, значит кадровая система наконец должна начать отбирать офицеров по тому, насколько хорошо они воюют. Не обязательно.

Американская армия умудрилась частично встроить даже боевое командование в старую карьерную машину.

Офицеров постоянно переводили между должностями, чтобы дать им нужный командный опыт. Официальная история армии позднее писала, что частые перестановки вредили сплочённости подразделений и слишком напоминали «собирание галочек ради карьеры». Рядом возникали ложная отчётность и завышенные подсчёты потерь противника.

Сам факт наличия войны ещё не гарантирует боевого отбора. Большая организация вполне способна встроить даже войну в прежнюю кадровую машину и превратить боевое командование ещё в одну карьерную галочку.

Почему американцы так боятся хороших полковников

Есть забавный культурный маркер. Посмотрите на один из любимых типов американского военного антигероя: полковник Курц в «Апокалипсисе сегодня», генерал Хаммел в «Скале», подполковник Конрад в Spec Ops: The Line, полковник Курт Хансен в Cyberpunk 2077: Phantom Liberty.

Набор качеств у них удивительно похож: умный, решительный, эффективный, имеет собственное мнение, пользуется огромным авторитетом у своих солдат и способен действовать самостоятельно. Практически идеальный кандидат для очень плохой военной ситуации.

А потом сценарист добавляет последнюю строчку: он решил, что государство ему больше не указ.

Курц спрашивает: «Вы когда-нибудь задумывались о настоящей свободе? О свободе от мнения других?»

Хаммел уже прямо объясняет своим людям: «Нас заклеймят как предателей... Со временем нас назовут патриотами».

Конрад формулирует это ещё мрачнее: «Нужна сила, чтобы отрицать то, что находится прямо перед тобой».

У Хансена вообще свой район, своя армия и своя юрисдикция: в Пёсьем городе он сообщает жителям, что порядок обеспечивает его «Баргест» и «они и есть закон».

Страх вполне рациональный: хороший полковник, которому доверяют несколько тысяч вооружённых людей, потенциально опаснее для мирного государства, чем посредственный полковник-бюрократ.

Государству нужен человек, который при потерянной связи скажет: «Я понял замысел. Дальше решу сам». Но оно очень не хочет, чтобы тот же человек однажды сказал: «Я понял интересы государства лучше самого государства. Дальше тоже решу сам».

Отсюда и фундаментальный конфликт: большая война требует от старшего офицера качеств, которые мирное государство одновременно вынуждено выращивать и вынуждено опасаться.

Американцы и британцы пытаются это чинить

Поэтому западные армии построили довольно много предохранителей: управление по замыслу командира - Mission Command, крупные учебные центры вроде NTC и JRTC с профессиональным условным противником, After Action Review, право тактически проиграть учебный бой и потом честно разобрать поражение, отзывы коллег и подчинённых, независимые центры оценки и психометрические тесты.
Особенно интересным экспериментом была американская Command Assessme

nt Program - программа оценки кандидатов на командные должности.
К обычному послужному списку добавлялись психометрические тесты, наблюдаемые упражнения, интервью, физические испытания, а также оценки коллег и подчинённых.

Если единственный человек, который определяет твою карьеру, - твой начальник, стратегия довольно очевидна: нравиться начальнику. Поэтому оценку пытаются разнести между несколькими источниками - спросить подчинённых, коллег, психолога, независимую комиссию.

В январе 2025 года армия США даже объявила CAP постоянной программой. А уже в сентябре после пересмотра системы отбора её закрыли и вернулись к более традиционной централизованной модели.

Эксперимент мог быть полезен, но построить устойчивую альтернативу обычной кадровой машине оказалось трудно.

Британцы дошли до ещё более красивой формулировки: в их современной доктрине лидерства используется термин intelligent disobedience - разумное неповиновение.
В буквальном смысле речь прежде всего об обязанности отказаться от незаконного, аморального или неэтичного приказа. Но рядом стоит более широкая логика Mission Command: подчинённый должен понимать замысел старшего, уметь оспаривать решение и в меняющейся обстановке действовать не по букве вчерашней команды, а ради результата, которого от него добивались.

Мне сама формулировка «разумное неповиновение» очень нравится. Армия фактически признаёт довольно неудобную для любой бюрократии вещь: иногда хороший подчинённый отличается от плохого именно тем, что вовремя перестаёт механически подчиняться.

Добро пожаловать на корпоративную оценку эффективности

Всё это страшно знакомо по большим корпорациям: центры оценки, обратная связь 360 градусов, лидерские компетенции, калибровки, KPI, независимые проверки, психометрические тесты. Инструменты сами по себе вполне нормальные, многие действительно полезны.

Проблема начинается позже. Любая формализованная система оценки со временем превращается ещё и в задачу оптимизации для тех, кого она оценивает. Если организация объявляет, что теперь особенно ценит самостоятельное мышление, хороший карьерист довольно быстро осваивает правильный способ его демонстрировать - желательно на безопасной теме, на правильной встрече и так, чтобы начальник в итоге всё равно остался доволен.

Wells Fargo здесь почти карикатурный пример. Банк годами строил агрессивную систему планов продаж, и давление нереалистичных целей привело к тому, что тысячи сотрудников начали открывать клиентам ненужные или вообще несанкционированные продукты. Внутри банка манипуляции показателями называли прекрасным словом gaming - игра с системой.

У Boeing было огромное количество процедур безопасности, контроля качества и внешней сертификации. И тем не менее внутренний опрос сотрудников, выполнявших делегированные функции в системе сертификации, показал, что 39% респондентов видели потенциальное чрезмерное давление, а 29% опасались последствий, если сообщат о нём.

Процессы от этого не становятся бесполезными. Хорошая организация с хорошим руководством благодаря им, скорее всего, деградирует медленнее. Если верхушка действительно хочет услышать «наш план плохой», они помогают этой информации подняться наверх.

Но если верхушка хочет зелёный KPI, организация через некоторое время научится производить зелёный KPI.

У армии нет причин быть исключением. Сложная система оценки может неплохо отсеивать плохих карьеристов. Но гораздо труднее отличить настоящего самостоятельного полковника от очень хорошего карьериста, который научился правильно изображать самостоятельного полковника на оценке.

А работает ли лекарство?

Мы толком не знаем. После Вьетнама американцы много воевали, но почти все эти войны плохо подходят для проверки именно той гипотезы, о которой здесь речь. Война в Персидском заливе 1991 года была огромной операцией против регулярной армии, однако сначала коалиция несколько недель систематически разрушала иракское управление, связь, авиацию и ПВО, а сухопутная фаза закончилась примерно через сто часов.

Это блестящая демонстрация возможностей всей американской военной машины. Но почти ничего похожего на кадровую мясорубку 1941-1942 годов там не произошло: не было нескольких лет, за которые командиров успевают снимать, заменять, возвращать, повышать, снова проверять и постепенно выращивать новый слой управления уже под давлением противника. В Ираке на такую селекцию просто не было времени.

Возможно, современные американские методы действительно сильно замедляют мирный отрицательный отбор. Сложные учения, сильный условный противник, децентрализованное управление и независимые оценки явно лучше их отсутствия. Но полноценного эксперимента с сопоставимым противником давно не было.

Почему в авиации обычно чуть больше здравого смысла

Авиация немного особый случай. Не потому, что лётчики по природе умнее, смелее или независимее остальных. Просто примерно до уровня полковника рядом с ними постоянно находится очень неприятный независимый экзаменатор - самолёт. И ещё физика.

У командира сухопутной части есть довольно много способов годами выглядеть благополучно. Можно проводить безопасные учения, аккуратно закрывать показатели, хорошо писать отчёты и не создавать начальству лишних проблем. В авиации всё это тоже существует, но полностью заменить реальную профессиональную состоятельность гораздо труднее. Самолёт надо поднять, провести через полётное задание и вернуть. Лётчик должен реально уметь летать, командир - поддерживать подготовку людей, технику, безопасность полётов и способность части выполнять задачи. Ошибка заметно чаще заканчивается не плохой строкой в аттестации, а разбитой машиной, расследованием или погибшим экипажем.

Отсюда, вероятно, и старая авиационная поговорка: «Когда Бог создавал на земле дисциплину, авиация была в воздухе». В ней есть хороший парадокс. В авиации может быть меньше любви к строевой безупречности и армейской ритуальности, но намного труднее спорить с той дисциплиной, которую навязывает сама машина. С начальником иногда можно договориться. С глиссадой - заметно сложнее.

Авиацию это не делает иммунной к карьеризму, показухе или плохим начальникам. Но пока офицер сам летает или непосредственно отвечает за тех, кто летает, реальность чаще и жёстче вмешивается в кадровую оценку. Поэтому от лейтенанта до полковника у системы обычно немного меньше пространства для чисто бюрократического отрицательного отбора.

А дальше преимущество постепенно исчезает. Чем выше поднимается офицер, тем меньше он сам летает и тем больше руководит большой организацией. На генеральском уровне самолёт уже не сидит рядом с ним в кабине, и старая проблема возвращается почти в полном объёме.

Две системы отбора

Война в Украине позволяет наблюдать эту проблему почти в реальном времени, хотя с выводами о конкретных генералах здесь надо быть особенно осторожным: мы видим только часть кадровых решений и не знаем внутренних причин многих назначений и снятий. Но сам механизм виден. Настоящая война создаёт боевой отбор: у офицера появляется второй оценщик - противник. А вертикальный и политический фильтр никуда не исчезает только потому, что стреляют.

Суровикин здесь интересен именно как иллюстрация того, как меняется вес критериев. Осенью 2022 года он публично рекомендовал вывести российские войска с правого берега Днепра у Херсона, объясняя это необходимостью сохранить людей и боеспособность группировки. Решение было политически неприятным, но его приняли.

Через несколько месяцев произошёл мятеж ЧВК «Вагнер». Суровикин публично призвал мятежников остановиться, затем надолго исчез из публичного пространства, а позднее перестал быть главнокомандующим ВКС. Публичных доказательств его участия в подготовке мятежа представлено не было, хотя сообщений о его связях с руководством «Вагнера» появлялось много.

Показательна сама смена вопроса. До политического кризиса главным было: насколько этот человек полезен для ведения войны? После кризиса рядом неизбежно появился другой: насколько государство уверено в его политической надёжности?

Здесь снова вспоминаются американские полковники из кино. Опытный командир, собственный авторитет, привычка действовать самостоятельно и хорошие связи с отдельной вооружённой структурой - для любого государства это уже не только военный актив, но и потенциальный политический риск. Отсюда и странная рифма: Суворов - Суровикин.

Сравнивать их военные достижения бессмысленно. Интересен только кадровый сюжет. Суворов оказался слишком неудобен мирной армии, попал в опалу, а когда началась большая война, государству пришлось срочно возвращать его. Суровикин, наоборот, получил в тяжёлый момент чрезвычайно высокую ответственность, но после появления внутренней политической угрозы профессиональная ценность перестала быть единственным критерием.

Даже во время войны одновременно работают две системы отбора. Одна поднимает людей, которые научились решать реальные боевые задачи. Вторая продолжает проверять, насколько они приемлемы для существующей политической и организационной вертикали.

Во время Великой Отечественной эти две системы на несколько лет сильнее обычного смотрели в одну сторону: победа была главным политическим интересом руководства, а военная эффективность стала важнейшей частью политической ценности генерала. Поэтому система могла терпеть людей, которых в мирное время терпеть не хотелось. Кулик показывает одну сторону этого процесса, Жуков - другую.
После победы совпадение интересов ослабло, и Жуков довольно быстро отправился на периферию.

Такое совпадение вовсе не обязательно. Вертикаль может считать самостоятельность, конфликтность или личный авторитет офицера серьёзным риском даже тогда, когда война показывает ценность именно этих качеств. Боевой отбор толкает человека вверх, организационный фильтр одновременно тормозит.
Вьетнам напоминает, что умение протащить мирную кадровую логику внутрь настоящей войны - не уникальная российская особенность.

А может быть, проблема вообще не решается?

Отсюда неприятное подозрение: возможно, генералы мирного времени в принципе неизбежны.

Нельзя надёжно проверить, способен ли человек командовать корпусом в большой войне, не дав ему корпус в большой войне. Можно построить прекрасную военную академию, отправить человека на самые сложные учения, собрать отзывы двадцати бывших подчинённых, измерить интеллект, эмоциональную устойчивость и стиль руководства. Всё это даст полезную информацию.

Но в какой-то момент всё равно приходится назначить генералом человека, который никогда не управлял десятками тысяч людей в ситуации, когда умный противник круглосуточно пытается разрушить его связь, логистику, штабы, подразделения и сам замысел операции.

Это не российский, американский или французский дефект. Мир просто не содержит настоящего экзамена на командование большой войной.

И снова вспоминается американский капитан Холл со своими пятнадцатью-двадцатью годами. Через несколько десятилетий ветераны большой войны окончательно уходят, и наверху постепенно оказывается армия, где никто никогда не сдавал тот экзамен, ради которого организация вообще существует.

Отдельный вопрос - хотим ли мы - общество чтобы это решалось - что будет если в мирное время Курт Хансен или молодой и деятельный Жуков будут что-то такие активно делать? Куда мы с этим приедем?

Китай давно не сдавал этот экзамен

Особенно интересно смотреть на Китай: одна из крупнейших армий мира, огромная экономика, очень быстрое технологическое развитие, масштабные учения, новый флот, ракеты, авиация и космос. Но последний раз НОАК проходила настоящий крупный боевой экзамен почти полвека назад.

Война с Вьетнамом 1979 года была короткой, но совсем не маленькой. Китай задействовал сотни тысяч военнослужащих, три недели вёл тяжёлые сухопутные бои и понёс большие потери. При этом конфликт сознательно оставался в основном сухопутным: китайская авиация непосредственно в боях почти не участвовала. В 1980-е вдоль границы продолжались серьёзные столкновения, но уже не война такого масштаба.

И экзамен 1979 года оказался довольно неприятным. Исследователи кампании связывают китайские проблемы с подготовкой, командованием, тактикой и логистикой, и после войны НОАК десятилетиями перестраивалась. Проблема в том, что с тех пор прошло почти полвека.

В январе 2026 года под расследование попали заместитель председателя Центрального военного совета Чжан Юся и начальник Объединённого штаба Лю Чжэньли. Чжан был одним из немногих высших китайских руководителей с личным боевым опытом против Вьетнама. В июле того же года China Aerospace Studies Institute ВВС США отметил довольно символический результат чисток: ядро Центрального военного совета сократилось с семи членов в 2023 году до двух, а из высшего военного руководства исчезли последние старшие офицеры с боевым опытом китайско-вьетнамского конфликта.

Из этого не следует, что НОАК плохо воюет. Сорок лет реформ, учений и технологического развития вполне могли создать очень сильную армию. Но проверить это тем же способом, которым Германия проверила себя в Польше в 1939-м, Китай не может. И чем дольше нет большой войны, тем большую долю уверенности приходится получать из учений, доктрин и моделей, а не из опыта людей, которые уже видели, как прекрасный план ведёт себя после встречи с противником.

Но ведь есть экономика и промышленность

Есть, и это очень серьёзный аргумент. Большая экономика позволяет восполнять людей и технику, производить боеприпасы, ремонтировать повреждённое, строить новые заводы и формировать новые части. В затяжной войне промышленная глубина может оказаться важнее почти всего остального. Ключевое слово - затяжной.

Промышленная мощь в значительной степени является запасом будущей военной силы. Снаряды ещё надо произвести, людей мобилизовать и обучить, новые части сформировать, командиров заменить, ошибки осмыслить. Если на это есть два года, промышленная глубина становится чудовищным преимуществом.

Если военная катастрофа произошла за четыре дня, завод второго года войны мало помогает в первые четыре дня.

Франция в 1940 году была большой индустриальной державой с огромными ресурсами и колониальной империей. Это не спасло её от кампании, которая закончилась примерно за шесть недель. Причины поражения, конечно, куда сложнее одного кадрового фактора. Но экономический потенциал тоже существует во времени.

Если война это время даёт, он превращается в военную силу. Если нет, часть потенциала остаётся потенциалом.

Последний неприятный вопрос

Теперь немного альтернативной истории. Представим страну, очень похожую на гипотетическую послевоенную Украину. Именно гипотетическую: это не прогноз нынешней войны и не предположение о реальных намерениях Украины.

Украину я здесь приплетаю не ради сюжета романа. Это ближайший мыслимый пример страны, у которой в какой-то момент могут одновременно сойтись две вещи: свежий опыт большой современной войны и политическое желание ещё раз применить созданную этой войной военную машину. Опытная армия сама по себе ничего не значит, если государство не собирается ею пользоваться; одного политического желания тоже мало, если армия двадцать лет знала войну только по учениям.

Россия для такого мысленного эксперимента подходит хуже по противоположной причине. Военная возможность у неё, скорее всего, останется, а вероятность политического желания после окончания нынешней войны сразу искать следующую я бы оценил примерно в 0,001 процента. Как бы странно это сейчас ни звучало, мы действительно довольно мирные люди. Мне трудно представить массовый запрос на то, чтобы после нескольких лет такой войны немедленно самим решить отправиться воевать ещё куда-нибудь.

Вернёмся к нашей гипотетической стране. Несколько лет тяжёлой современной войны с противником, сопоставимым хотя бы по части возможностей, заканчиваются тяжёлым и не особенно приятным перемирием. Остаются десятки генералов и сотни полковников, которые четыре-пять лет проходили довольно своеобразный центр оценки.

У этих людей пропадала связь, устаревали планы, не приходили соседние подразделения, начальники ошибались, а противник раз в несколько месяцев менял сам способ ведения войны. За ошибку часто довольно быстро приходила обратная связь - иногда буквально в виде FPV-дрона.

И после войны государство делает необычную вещь: не задвигает всех неудобных офицеров обратно подальше от больших должностей. Не разрешает им устраивать перевороты, разумеется. Просто принимает как издержку, что человек с реальным опытом иногда спорит, имеет собственное мнение и умеет портить настроение начальству.

Не потому, что конфликтность сама по себе хороша. Несколько лет реального отбора просто показали: в конкретных случаях вместе с ней в комплекте шло умение решать задачи, когда инструкция уже не помогает.

Вокруг при этом могут находиться намного более богатые государства. У них лучше самолёты, больше денег, сильнее промышленность, прекрасные штабы, хорошие академии и генералы с безупречными послужными списками. Просто значительная часть этих генералов никогда не командовала большой войной.

А у нашей гипотетической страны часть полковников и генералов несколько лет ежедневно аттестовал настоящий противник.

Промышленного превосходства это не отменяет. Но разговор о нём становится чуть сложнее.

Промышленность прежде всего производит поток, а война начинается с того, что уже есть на руках. Если на складах лежат беспилотники, мины, ракеты и боеприпасы, машины стоят в частях, расчёты обучены, а командиры знают, как соединить всё это в работающую систему, первые недели войны могут зависеть от будущего производства гораздо меньше, чем восемнадцатый месяц.

На восемнадцатом месяце промышленность вполне может решить исход войны. До восемнадцатого месяца ещё надо дожить.

При достаточно короткой кампании запасов, оставшихся после предыдущей войны, иногда может хватить на всю кампанию. Тогда предел быстрого наступления задаёт уже не ВВП и не производительность завода, который выйдет на полную мощность через год. В какой-то момент наступление начинает упираться в совсем другие величины: скорость полёта следующего разведывательного дрона и скорость грузовика с боеприпасами, который должен догнать передовые части.

Добавим современную инфраструктуру. Допустим, значительная часть связи этой армии по-прежнему работает через Starlink, а часть разведывательной информации приходит от коммерческих западных спутников. На первый взгляд это прекрасные рубильники: выключили сервис - и лишили бывшего союзника важной части инфраструктуры.

Технически такие рубильники действительно существуют. В начале февраля 2026 года Украина вместе со SpaceX ввела механизм проверки и белых списков Starlink, чтобы отделить разрешённые украинские терминалы от несанкционированных российских. Уже 5 февраля украинское Минобороны сообщало, что первый массив разрешённых терминалов работает, российские заблокированы, а списки пока обновляются раз в сутки.

В марте 2025 года был и другой пример. По решению правительства США украинским пользователям временно закрыли доступ к части коммерческой спутниковой разведки через государственную систему GEGD, где Maxar был основным подрядчиком. Через несколько дней после изменения американской политики доступ восстановили.

Технически кнопку нажать можно. Интереснее, кто именно имеет право её нажать и как быстро политическая система согласится, что кнопку вообще пора нажимать.

Если вчера страна была союзником, а сегодня возник вооружённый конфликт, цепочка решения может оказаться намного сложнее самой технической операции. В ней могут участвовать президент, министерство обороны, разведка, частная компания, союзники, владельцы отдельных терминалов и государства, купившие конкретный сервис. Появятся вопросы о своих войсках в регионе, гражданских пользователях, юридических основаниях и обязательствах перед партнёрами.
На другом конце этой цепочки комбриг уже увидел новую обстановку и, возможно, через несколько минут принял решение.

Этот кошмар американцы придумали задолго до FPV и Starlink.

В романе Ральфа Питерса Red Army 1989 года советские войска внезапно атакуют Западную Германию. Питерс был офицером американской военной разведки и специалистом по СССР, а роман необычно написан почти полностью с советской стороны.

У НАТО есть авиация, американские резервы и колоссальный общий потенциал. Но советские войска создают новые факты быстрее, чем западная система успевает их переваривать. На третий день они подходят к Руру. НАТО уже собирает сильный контрудар, американские части ещё сравнительно свежие, и именно в этот момент правительство ФРГ просит перемирия.

Не потому, что у Запада закончились самолёты или люди. Война политически заканчивается раньше, чем оставшееся превосходство успевает полностью отработать.

Это довольно старый западный кошмар: мы ещё решаем, что происходит, а противник уже заканчивает следующий цикл решений.

Здесь возникает ещё одна рифма с Германией между мировыми войнами.
После 1918 года рейхсвер оставили маленьким - сто тысяч человек и около четырёх тысяч офицеров. Получилось очень жёсткое кадровое сито: из огромной армии мировой войны сохранили небольшое профессиональное ядро, а затем заставили его систематически разобрать предыдущую войну, пока память была свежей.
Дальше важно совпадение во времени. Это ядро не провело ещё тридцать лет в мирной кадровой системе. В 1930-е пришло политическое руководство, которое быстро дало армии деньги, массу и технику и начало резкое расширение вооружённых сил.

Рост сам по себе создавал новые проблемы. К концу 1938 года лишь примерно один из семи офицеров вермахта служил офицером ещё до 1933-го, и младшему составу всё сильнее не хватало опыта. Но наверху всё ещё сохранялось заметное число людей, для которых большая война была не академическим предметом.

В 1939 году им вдобавок досталась Польша - настоящий и довольно жёсткий тест. После неё были месяцы на разбор ошибок и переучивание. И только потом Франция.
Это, разумеется, не объясняет 1940 год одной причиной: у Германии были огромные проблемы с логистикой, стратегией, разведкой и переоценкой собственных возможностей. Но кадровая конструкция интересная. Фон Зект хотел сохранить опыт войны, пока опытные офицеры ещё находятся наверху, и через два десятилетия часть этого ядра всё ещё находилась достаточно высоко, чтобы влиять на новую армию.

И теперь вернём хорошего парня Курта Хансена из Cyberpunk.

В игре с ним всё просто. Он умён, самостоятелен, имеет боевой опыт, собственные люди его уважают, а решения он принимает быстро. Но Хансен решил, что государство ему больше не указ, поэтому из ценного командира превратился для государства в отдельную проблему.

Поменяем одну переменную: Хансен не один, их несколько дюжин. Они не собираются захватывать власть и не строят собственное государство. Наоборот - пусть даже временно, но политическое руководство само говорит им: сейчас вы нам нужны именно такими.

Это уже не один хороший полковник против политической системы, а несколько десятков хороших полковников, которым система на несколько лет разрешила делать то, чему они научились на войне: спорить, брать ответственность, быстро менять решение и не ждать разрешения там, где ожидание опаснее ошибки.

Что-то отдалённо похожее - именно в кадровом, а не в политическом или моральном смысле - произошло в Германии: небольшое ядро офицеров с опытом большой войны сохранили, заставили разобрать эту войну, быстро развернули вокруг него новую армию и довольно скоро снова дали ему настоящий боевой опыт.
Это поколение просто не успело провести тридцать спокойных лет, окончательно научаясь выигрывать инспекции вместо сражений.

Теперь противоположная сторона. Там тоже отличные офицеры: умные, образованные, прошедшие лучшие школы, сложнейшие учения, психологические тесты и независимую оценку. Их много лет очень хорошо отбирали - просто отбирала их мирная армия.

И тогда вместо привычного сюжета «Курц или Хансен против государства» получается более неприятная конструкция: несколько десятков людей такого типа всё ещё действуют внутри государства и с его разрешения, а напротив стоят очень хорошие генералы мирного времени.

Победа первой стороне от этого не гарантирована. Большая экономика никуда не делась; авиация, промышленность, численность, логистика, союзы и тем более ядерное сдерживание зачастую важнее любого отдельного генерала. Запасы заканчиваются, техника ломается, наступающие части растягивают коммуникации, и на каком-то расстоянии грузовик с боеприпасами действительно становится важнее гениального полковника.

Но всё это работает при одном условии: более богатая сторона должна пережить первые недели.

Раньше это почти воспринималось как фон. Большая держава проиграла приграничное сражение - отступила, мобилизовала резервы, поменяла командующего, развернула промышленность и через полгода попробовала ещё раз. СССР в 1941 году такую возможность получил чудовищной ценой. Франция в 1940-м - нет.

Но современная война вовсе не обязана дать второй шанс.
Тогда вопрос уже не только в количестве самолётов, заводов и инженеров, но и в том, насколько быстро вся система умеет превращать эти ресурсы в решение, приказ и действие.

Сколько промышленного превосходства компенсирует сутки задержки решения? Сколько превосходства в авиации компенсирует командный аппарат, привыкший запрашивать разрешение следующего уровня? Сколько совещаний можно проиграть за неделю? Я не знаю.

И техника всё время двигает эту границу. Дроны летят всё быстрее. Возьмём для масштаба Венгрию: 93 тысячи квадратных километров, 528 километров с востока на запад и 268 с севера на юг. Какая там скорость полета FPV дрона? Это не превращается в честную формулу «скорость дрона × ширина страны = время разгрома» — война так не работает. Но сама география задаёт неприятный вопрос. 

Если у одной стороны цикл «обнаружил — решил — ударил — посмотрел результат» измеряется минутами, а у другой развёртывание, согласование и политическая реакция — сутками, то страна такого размера может оказаться слишком короткой для нескольких последовательных попыток разобраться, что вообще происходит. Успеет ли на другой стороне возникнуть то сопротивление, которое существует в штабных планах, прежде чем обстановка снова изменится?

К моменту отключения старлинка дроны могу улететь очень далеко.

Может оказаться, что современные западные армии прекрасно с этим справятся. А может оказаться, что очень богатое государство какое-то время будет обладать чудовищной потенциальной силой и удивительно небольшой силой, которую оно способно применить сегодня утром.

История по крайней мере показывает одно: потенциальная сила государства и сила, которую оно способно применить прямо сейчас, - не одно и то же. Поэтому самый неприятный военный вопрос ближайших десятилетий, возможно, вообще не про новый танк, искусственный интеллект или гиперзвуковую ракету.

Что случится, если одна страна придёт на следующую войну с генералами войны, запасами первой недели и политическим разрешением действовать, а остальные - с гораздо большими ресурсами и очень хорошо отобранными генералами мира?