Детство писателя Дмитрия Вересова

Присказка 

История – это роман, в который верят, роман же – история, в которую не верят.

М. Сафир

Бой часов, хитроумно объединенный мастером Дроссельмейером с воем иерихонских труб, пробудит кого угодно, а он не кто угодно, ОН... – Мальчик глубже закапывается под одеяло, надеясь отыскать там лаз в недавний сон, в теплую кроличью нору, в берлогу дружественного медведя, куда-нибудь подальше от этого назойливого шума. Но звон неумолим, бом-бом-бом… уже раз сто, наверное, прогрохотало, сколько же времени? Вслед за лунными часами зазвенели маятниковые в гостиной, простуженно заскрежетали, точно больной старик, каминные в библиотеке, залились колокольчики веселых ходиков в передней, со звенящим шорохом посыпалось золото пустыни молчания в песочных часах. И тут же изо всех дверей вылетели изящные, стройные лакеи на роликовых коньках и в красных жилетах под цвет гардин. С крохотными хрустальными колокольчиками, закрепленными согласно этикету на сердце и макушке. Колокольчики поют «Ach, du lieber Augustin, Augustin, Augustin, Ach, du lieber Augustin, Alles ist hin!», почему-то на немецком? Так ведь песенка немецкая, вот и колокольчики подстроились. «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин, Ах, мой милый Августин, всё прошло», – отвечает колокольчикам бабушка Тата[1] на русском. 

Да, тут уж не поспишь! Определенно не поспишь – Дима выглядывает из-под одеяла, что за напасть? В комнате темно. Ночь? А часы звенят? А бабушки поют, Ниночка на немецком, Таточка… Поют, танцуют, притоптывая и прихлопывая, кружатся, кружатся посолонь и противосолонь. Чего им ночью-то не спится?

Он потягивается, привычно улыбаясь придворным, маленький король большой страны. Главный волшебник сна. Красный мундир с золотыми эполетами, черные, начищенные до блеска сапожки, шпоры…

«Приятно, чёрт возьми, просыпаться под звуки труб и думать, что так будет всегда, – весело сообщает он подошедшему поприветствовать его величество камергеру, – мой послеобеденный сон – мертвый час для всего дворца, даже мухи не смеют кружиться, жужжа и потирая алчные тонкие лапки, а хрустальные колокольчики тонут в удобных пуховках фрейлин. Сейчас всё по-другому, скоро вечер, и дом полнится радостным звоном, не просто вечер, а величайшее историческое событие, запланированное и выверенное сообразно положению звезд и личному расписанию исторических персонажей.

– Димочка, пора вставать! Новый год проспишь!

– Новый год! – Дима вскакивает с постели. Паркетный пол холодит ноги. А где же мундир? Сапожки? Дворец?

И только «Ах, мой милый Августин…» и «всё прошло».

В доме говорили на французском, русском, немецком, английском… без паспортов и виз легко пересекая языковые границы, перетекая вместе с очередной прибауткой или куплетом, перелетая... Сегодня Париж при дворе Людовика и музыка Жана Батиста Люлли, завтра Вена с Моцартом и Бетховеном… неразлучным бабушкам Таточке и Ниночке везде рады. А Дима, Дима старается не отставать от добрых фей, потому что, это же надо понимать, у Золушки всего одна крестная фея, а ему подфартило – две. Когда в дом приходят гости, Диму ставят на кухонную табуреточку с облупленной краской, чтобы лучше было видно, чтобы дальше было слышно, и тогда уж он от всей души, во всё воронье горло, декламирует стихи на французском, русском, или они с бабушками разыгрывают небольшие сценки. С бабушками здорово и очень весело. Добрые феи будут с ним всегда, потому как это папа может вдруг уехать на долгие четыре года, поднимаясь по Великой Стене всё выше и выше в саму «Поднебесную», в гости к Желтому Императору. А одинаковые бабушки сидят дома, вяжут носки и шьют смешные игрушки. 

Это мама может скакать на лихом коне с золотой гривой по утопающим в цветах горам Алтайского края, а бабушки станут готовить щи со снетками и мозги в горшочках. Всё что угодно, лишь бы их любимому внучку было вкусно жить в этом чудесном, расчудесном мире.

Папа, действительно, уехал в Китай по работе, когда Димке едва исполнилось два года, и он его не запомнил, а потом вдруг большой, чужой, бородатый! Шок – кто это?!

Чужак проходит на кухню, берет папину любимую чашку, ставит перед собой на стол, а перед Димой маленькую. Посидели, выпили киселя, по-взрослому чокнувшись. А Димка всё сторожится, волчонком на пришлого поглядывает, не доверяет. Что ему за дело, что обе бабушки крутятся перед странным гостем, то борща в тарелку подливают, то вдруг новости секретные начинают выбалтывать или затевают разговоры о Китае. Но разве ж так можно, первому встречному и про Китай? В Китае папа! А бабушки, что с них взять, с женщин, их кто хочешь вокруг пальца обведет. Но да Димка начеку, не даст в обиду.

Сомнения разрешились, когда вечером домой явилась мама, Димка только хотел всё ей про чужого да бородатого выложить, а она уже у того на шее висит. Счастье! 

– Папа приехал!!!

Давно научившись читать, Дима понимает, город, в котором он живет, заколдован. На почтовых открытках и письмах, которые присылают папа и мама из археологических экспедиций, четко выведено «Ленинград». Но бабушки упорно читают Санкт-Петербург, на доме написано «улица Ленина», а они хором: Матвеевская. Бабушки старше, мудрее, и главное, их две.

«Все улицы назывались только по-старому, садики, переулки тоже по-старому. Поэтому для меня возвращенные названия типа Кронвергской, Веденской совершенно органичны. Вся Петроградка исхожена, Матвеевский храм и часовенку снесли еще до меня, так что на все праздники ходили в Князь-Владимирский на Петроградке».

– Вот видишь, на кресте боженька висит. Бедный, несчастный страдает. Его жиды гвоздями прибили, – заботливо склоняясь над ненаглядным внучком, шепчет бабушка Тата.

Дима понятливо кивает, он вообще сообразительный мальчик, бабушкам с ним немного хлопот, если, конечно, в какую-нибудь книжку уткнется. Пусть не по возрасту, а чем бы дитя ни тешилось. В шесть лет, к примеру, откопал среди родительских книг «Региональный метаморфизм», от корки до корки прочитал, а потом еще недели две пугал впечатлительных бабушек «синклиналью» и «антиклиналью», завывая понравившиеся слова точно ведьмаческие заклинания и для верности помахивая перед одинаковыми лицами добрейших старушек волшебной клюшкой.

Кроме французского, мальчику из порядочной семьи следовало рисовать и играть на музыкальных инструментах. С рисованием не получилось вообще, что же до музыки, несмотря на весь богатый опыт преподавания этого предмета в детских домах… умный, одаренный мальчик упорно сопротивлялся занятиям на инструменте. 

«Уж мы бегали в лесу, били волка по носу, Запрягали комара, поезжали по дрова». – Бабушка Ниночка упорно ставит толстые, непослушные Димины пальчики на клавиши старого рояля. – Ну же, это так просто. «Уж мы бегали в лесу, били волка по носу».

«А он взял да убежал, видно, жизнью дорожал!» – кричит пятилетний Димочка и, зарычав престрашно, улепетывает из комнаты. Бабушки сдались уже на шестом занятии, конкретно на упражнении: «Ходит Васька серенький, хвост у Васьки беленький», швырнув в неслуха нотной тетрадью.  

[1] Татьяна Александровна Морозова.

Зачарованный город

Санкт-Петербург – это пуп земли на краю света.

О’Санчес

Когда во дворе он пытается разговаривать с другими детьми по-французски, те только у виска крутят. Тайный язык не для них. И сказки бабушек тоже. И даже это, сакральное, когда надо не только петь, но в определенных местах еще и пританцовывать:

Sur le pont d'Avignon

L'on y danse, l'on y danse

Sur le pont d'Avignon

L'on y danse tous en rond

В городке Авиньон

Мост построил Бенезе,

Там с древнейших времен

Беззаботно пляшут все.

Кавалеры пляшут так... – Дима дрыгает ножкой, подпрыгивая козлом. Очень весело.

А потом еще вот так... – Новый прыжок с непременным приземлением на многострадальную попу.

– Папский мост

Танцевать зовет народ.

Тот, кто прост и не прост,

Дружно встали в хоровод.

Дамы кружатся вот так... – Таточка, поддерживая ручкой подол клетчатого платья, низко склоняясь, проходит под рукой внучонка.

А потом еще вот так...[2] – Ниночка повторяет маневр, с другой стороны.

Дима понятия не имеет, где этот Авиньонский мост, честно говоря, и знать не хочет, потому что взрослые всегда что-то не то говорят, а сказка хрупка и пуглива, возьмет и исчезнет, махнув разноцветным хвостом неуловимой жар-птицы, только ее и видели.

Взрослые не знают, что кругом всё волшебное, каждый кирпичик дома хранит тайны. Он уже поклялся, стоя в башенке на крыше, поклялся этому чудесному миру, что никогда не оставит его и всегда будет защищать. Маленький герой с деревянной сабелькой и целым взводом разноцветных солдат-карандашей за пазухой.

Его мир – зачарованный Санкт-Петербург, который другие по незнанию называют Ленинградом, еще точнее Петроградская сторона – мир, который повзрослевший Дмитрий не согласится променять на все сокровища вселенной. «Всё шло по заведенному вечному кругу. Петербург не выпускает своих жертв никогда. И уже совсем неважно, как он это делает, человеческими ли руками, собачьими лапами или просто дуновеньем влажного ветерка с Пуанта»[3].

«Петроградская сторона – место, в котором почти вся жизнь прожита, у меня из шестидесяти прожитых лет где-то пятнадцать вне, а всё остальное рядом, – рассказывает Дмитрий Вересов, устроившись в кафе за крохотным прозрачным столиком. Играет негромкая музыка, знакомый официант с улыбкой выслушивает заказ «Саша, как всегда», потом спохватившись, я ведь рядом: «как всегда, и всё в двойном экземпляре».

«На Выборгской жил рядом с Самсоньевским мостом, на Ваське с Тучковым. Такой вот центр притяжения, магнит. Мой рекорд три месяца за пределами города и Петроградки. Я даже из Парижа удрал на месяц раньше запланированного. Билет обменял на последние франки и совершенно счастливый прилетел домой.

Вся жизнь вот так же радостно крутится вокруг этого места. Детство прошло на Ленина, 8, исторически Матвеевская ул. дом 3. Необыкновенный дом, красивый построен в 1900 году по заказу купца Колобова. Который как-то съездил в Париж, увидел французский модерн с легкой мавританикой, разыскал архитектора, посадил его в поезд и, не слушая возражений и протестов, привез бедолагу в Петербург. Строй!

Матвеевская улица – кусок исконного Петербурга».

Окна дома выходили на гужевой двор, где с утра извозчики загружали свои телеги, запрягали битюгов и неспешно и деловито развозили уголь и дрова. Весело стучали копыта по булыжной мостовой. Глухо переговаривались между собой мужики, мамочки да нянюшки поднимали своих чад, чтобы наскоро покормить и еще сонных доставить в садики и школы.

В самом доме маленькому Диме запомнились роскошные камины, такие большие, раз протопишь, и дальше дня три можно не дотапливать, в самые страшные морозы двух протопов на неделю хватало. В просторной ванной комнате, похожая на чудо-юдо морское, медная ванна с львиными лапами, при ней огромный голубой титан-дровоед радостно принимал подношения в виде аккуратненьких полешек, за что исправно грел воду. За дровами спускались в подвал, там у семьи Прияткиных имелся свой чуланчик. Крохотная дверца на замочке, шпилькой отомкнуть можно. Никто ни разу щепки оттуда не унес. Соседи хорошие. Как-то раз в дровах, это совершенно невозможно, но факт, Дима отыскал лист керенок по 40 рублей. Как он там пережил блокаду вместе с дровами? И главное, как дрова пережили ту страшную зиму? Вопрос вопросов.

Стараясь не повредить находку, Дима аккуратно извлек лист и принес его в дом. Ну, рассмотрели керенки, поспорили, что на них можно было купить… лист пылился какое-то время за шкафом, пока Димка не поменял его во дворе на какую-то сильно необходимую в его тогдашней жизни хрень. Какую, давно позабыл, а вот керенки помнит.

Детство прошло в войнушках и абордажах, в дуэлях и домашнем театре, в кладоискательстве… Правда, после керенок ничего столь же интересного не попадалось, разве что выцветшая, засиженная мухами Васнецовская «Аленушка», которую Дима посчитал украденным из Эрмитажа шедевром и на этом основании требовал, чтобы произведение искусства висело в гостиной до тех пор, пока из музея не вызовут ученую комиссию с фотокорреспондентами, дабы та установила его несомненную подлинность. Но шедевр провисел недолго и, снабдив до этого вполне благополучную жилплощадь изголодавшимися на помойке клопами, был с понятным возмущением возвращен на круги своя, к помойным бакам.

Впрочем, желания совершать подвиги не могли отбить ни клопы, ни синяки, ни ссадины и ни разбитые коленки, кстати, признаки отличнейшего детства. Вместе с друзьями, Дима излазил подвалы, изучив подземные коридоры досконально. Так как достаточно влезть в один подвал, чтобы из него попасть в другой, третей, а потом вынырнуть на свет божий где-то в конце географии на Сытном рынке. Вот как описывает подвальную романтику сам Вересов в романе «Семейный альбом»: «Олег, Вадик, а также их приятели и соседи Кира Самоедов, Колян Аркебузов по прозвищу Дуремар и Яша Берман – пионерское звено в половинном составе, остальные – девчонки, – сидели на корточках прямо под узким окошком и молча, затаившись, выжидали, когда Мухе надоест орать и он или отправится в гастроном на Средний проспект, или, что более вероятно, сначала пойдет отпирать подвал, где они прячутся, чтобы поучить метлой хоть кого-то из компании, кого поймает. Вот когда он залязгает ключами в амбарном замке, на который заперт подвал, тогда и придет время смываться, подставляя друг другу плечи и колени, вытаскивая оставшихся за руки, обдирая бока и набивая шишки. Такова была отработанная техника отхода из подвала, если вас там заставал дворник.

Но этот подвал был незнакомым и оказался слишком глубоким: чтобы дотянутся до окошка, надо было встать в полный рост и во всю длину вытянуть руки вверх. В этот подвал они попали не по собственной воле и интересу, а удирая от Мухи Навозной. Колян нырял в подвал последним. Его-то, вероятно, и опознал треклятый Муха.

– Ребя, – прошептал Олег в разгар Мухиной оратории, – а как последний выбираться будет? Высоко же.

– Ящик бы, – пискнул Дуремар. – Может, здесь и есть. Подвал сухой и старой картошкой воняет, как в овощном магазине. Здесь точно картошку хранили. Посмотрим?

Под ногами были сухие доски, а не осклизлые кирпичи, что действительно свидетельствовало в пользу «картофельной» версии.

– Что смотреть? И так видно, что нет, – буркнул Олег, слюнявя пальцы и смазывая сквозь дыру на штанах ободранную при падении из отдушины коленку, – маленький подвал-то. Вон дверь, а вон решетка, тоже запертая. Там уже соседний дом.

И действительно, хотя освещение в подвале оставляло желать лучшего, видно было, что он пуст, лишь в воздухе висела грязно-серая, как собачьи очесы, пыль. И висела эта пыль тоской непроглядной, потому что сегодняшнего подвига Муха-фашист им точно не спустит. Если он даже и не всех разглядел, ничто не помешает ему в очередном приступе вредности заявиться в школу, отыскать директрису или, того хуже, завучиху Инессу Львовну, а та вызовет Марианну Александровну, француженку, их классную руководительницу, и… Лучше не думать, что будет».

Подвалы – служили и лабиринтами, и катакомбами, в них традиционно прятались то фашисты, то волшебники, там зарывались сокровища и регулярно восставали злобные мертвецы. В башенках на крыше дома, по идее, должны были томиться прекрасные принцессы, но в то время женская тема не интересовала Диму, так что башенки становились то замками с ручными драконами, то кораблями. И тогда Питер обращался безбрежным океаном, и отважный капитан Дима несся, подняв паруса на своем доме-корабле, навстречу приключениям.

Выйдя из кафе, мы идем по Матвеевской улице до того самого дома, в котором прошло детство писателя Дмитрия Вересова, тогда Димы Прияткина. Жаль, нельзя прямо сейчас зайти в подъезд, подняться до квартиры № … . Семья Прияткиных давно уже живет в другом месте.

Третий и четвертый двор дома были забиты дровяными сараями, там можно было раздобыть удобные палки, из которых получались отличнейшие мечи. Впрочем, когда мастерить оружие было лениво, дрались просто палками. Наверное, точно так же развлекались в детстве мальчишки девятнадцатого века. Старые дома, подвалы, башенки, французские песенки, сытный рынок…

На рынок Дима, как галантный кавалер, должен был сопровождать бабушек, Таточка и Ниночка трещали со знакомыми продавцами, тщательно выбирая и выторговывая самое вкусненькое. На рынке они обычно проходили мимо стоящего на одном и том же месте инвалида – безрукого слепца, торговавшего иголками. На груди у продавца висела подушечка с карманчиком. Желающий приобрести иголку покупатель клал денежку в карманчик, после чего выбирал товар.

Когда по выходным бабушки вывозили Димочку в зоопарк, он невольно любовался красивым дворцом-туалетом, на Кронвергском проспекте недалеко от метро Горьковская. Автор проекта – известный модернист Алексей Зазерский, автор Палевского жилмассива. Таких туалетов в городе было аж три штуки. Строил их Зазерский по заказу купца Александрова, дама сердца которого упорно отказывала во взаимности. Поэтому в ответ на очередной отказ он молча строил под ее окнами общественный сортир. Возмущенная дама переезжала, и вскоре он повторял свое предложение, и архитектор снова принимался за строительство. Тучков мост, Горьковская…

Это был фрагмент из книги "Богатыри Невы" полный текст по ссылке https://author.today/work/164474