С Днём Военного Медика!!!

Мой друг художник -- добрый врач, Любченко Андрей Андреевич нарисовал картинку.

К врачам отношусь с большой любовью и благодарностью. К военным медикам -- с большим Уважением. Спасли меня.

Ниже отрывок из моей книги "Я был на этой войне" :

...

И точно, примерно в ста пятидесяти метрах от нас со стороны противника шевелились кусты. Присмотревшись, увидели, что группа пехоты порядка двадцати человек ползет в нашу сторону. Ближе подпускать их было опасно. Мы тут же открыли огонь из автоматов. У бойцов на бруствере стоял автоматический гранатомет АГС-17 (кодовое наименование -- "Пламя"). Я сел за него. Примерно, на глаз, выставил сектор обстрела, Он бьет по площадям, в определенном ему секторе, укладывая гранаты в шахматном порядке. Как только мы начали обкладывать духов, они поняли, что обнаружены и также начали нам отвечать. До наших было метров триста, и они уже спешили к нам на помощь.

Духи решили поддержать своих минометном огнем. Первые мины разорвались далеко у нас за спинами. Затем помню только яркую вспышку и все... Звиздец!!! Если кто рассказывает, что у него за секунду пронеслась вся его жизнь, то передо мной ничего не проносилось. Просто вырубился, как будто умер. Ничего не чувствовал. Звиздец полный -- конец всем мечтам, чаяниям. Финиш.

Через некоторое время очнулся на дне окопа, хотя до этого сидел у гранатомета, на бруствере. Держусь за голову, правый глаз не видит, отнимаю руки, они все в крови. Башка разламывается, каждое движение причиняет дикую боль. Правая нога тоже болит. Превозмогая боль, опускаю глаза и аккуратно щупаю ногу. На месте. Тут кто-то сдирает с меня шапку: блядь, больно же. Это один из бойцов, что был со мной. В ушах ватная пробка, почти ничего не слышу, очередная контузия. Перевязывает меня. Очень бережно щупаю правый глаз -- на месте, но почему не вижу?

Пока боец не очень-то вежливо начинает меня перевязывать, слышу треск автоматов. Отталкиваю солдата:

-- Иди, я сам справлюсь.

Боец понятливо кивает головой, поднимается в рост и стреляет. В окоп летят дымящиеся гильзы от его автомата. Я кое-как замотал бинт вокруг головы, свободным концом протер правый глаз. Видит, просто кровью залило. Шатаясь, поднялся на слабых ногах. Когда вставал, заметил, что в окопе неподалеку лежит солдат. Верхней части черепа у него не было, срезано, как острым топором. Кремово-серая масса его мозга была разбрызгана по окопу, рядом лежала верхняя часть черепной коробки с остатками скальпа. Значит, мне еще повезло. Посмотрим, что дальше доктора скажут.

Не было никаких эмоций, за происходящим наблюдал как бы со стороны. Было только жаль, что так мало сделал, что еще молодой, и мог бы сделать больше. Страха перед смертью не было никакого -- уже так давно смотрю ей в глаза, что привык. Ну, значит, пришел и мой черед. Но почему тогда не сразу? Без боли, мучений, прилетело и вот так, как этот боец, с которым я лежал под обстрелом на Минутке, я бы лег рядом? Почему? Или еще не время?

Уцелевший боец стрелял из автомата, я подобрал с бруствера свой и тоже присоединился. Думал, что прошло много времени, но, судя по тому, как быстро к нам приближалась помощь, я лежал без сознания не более трех минут. Повязка постоянно пыталась свалиться, я стрелял, правый глаз опять стало заливать кровью. Перекинул автомат с правой руки в левую. Непривычно. Стал стрелять из подствольника. Поначалу смотрел, куда падают гранаты, но это было долго, и каждый разрыв капсюля-детонатора причинял раненой голове нестерпимую боль. И поэтому я стрелял в сторону противника не глядя, механически вставляя гранату и нажимая на спусковой крючок. Заталкиваю следующую. Кто-то положил руку на плечо и попытался вынуть автомат из рук. Я дернулся и, задрав голову (кровь начала заливать и левый глаз), увидел Игоря -- комбата.

-- Все, Слава, все. Мы отбили их, -- с трудом услышал я.

-- Давай, садись, мы тебя перебинтуем.

-- Игорь.

-- Да, Слава.

-- Передай Юрке, что она "духовка". Что она лазутчица. Передай обязательно. Обещай.

-- Обещаю, Слава, и карту отдам. Разведчики посмотрели. Там нанесена обстановка моего батальона и КП бригады очень подробно. Ты был прав, что она гадина.

-- Игорь! Она -- "духовка"! -- в тот момент я был счастлив, что оказался прав.

Мне хотелось только одного: чтобы -- если я помру и не доеду, -- передали всем, что они не правы, они отпустили врага. Хотели мне вколоть ампулу с промедолом, я отказался:

-- Нет, мужики. У меня с собой есть документы, вот когда я их передам Юре, тогда, пожалуйста, колите хоть цианид, а пока -- везите на КП.

-- Тебя к медикам надо.

-- Это потом. Вначале на КП. Если не доеду, то передайте Юре, что она "духовка", это стало моей идеей фикс.

Меня погрузили на БМП, дали офицера в сопровождение и повезли. Разведчики уехали чуть раньше, до начала атаки, карту взяли с собой. Пока везли, меня пару раз рвало, и от тряски я терял сознание. Добрались на КП. Меня тут же внесли в зал для совещаний.

-- Где Рыжов? Рыжова сюда! орал я на все КП. -- Передайте ему, если его нет, что она "духовка"!

-- Слава, тихо. Мы уже знаем, разведчики передали карту. Не волнуйся.

Я с упорством пьяного идиота все продолжал неистовствовать и кричать, что Хава, которую отпустили, -- лазутчица. Сан Саныч не мог смотреть мне в глаза, только подошел и тихо сказал:

-- Это, Слава, тебя Бог покарал. Предупреждение.

-- Если бы ты, Сан Саныч, не отпустил ее, то и башка была моя цела, а то разжалобился с Юрой...

Пришел Юра. Завидев его с порога, я заорал снова:

-- Юра! Я был прав! Она -- "духовка"! Она -- "духовка"! У разведчиков карта, с нанесенной диспозицией КП бригады, первого и второго батальонов.

-- Слава, успокойся. Сейчас поедем к медикам.

-- Хорошо, только возьми мой блокнот, там есть кое-что, может пригодиться.

-- Давай, и поедем в Петропавловку.

Меня перевязали, обмыли лицо, глаз стал видеть. Юра налил мне полстакана водки и себе немного, выпили, поехали.

На каждой кочке, выбоине меня здорово мотало и начинало мутить. Водка была хорошая, значит из-за головы. Приехали к медикам. Там нас уже ждали. Я сам спустился и вошел в кабинет. Раздели, положили на холодный металлический стол. Надо мной склонился мой приятель Женя Иванов:

-- Привет, Слава! Что с тобой?

-- Хрен его знает, Женя, мина рванула рядом, одному бойцу снесло полголовы, а меня только зацепило. Женя, ты помнишь наш разговор, когда мы чистили аптечные склады?

-- Ничего не помню, -- буркнул Женя.

-- Помнишь, сукин сын, помнишь. Я не хочу быть инвалидом, тем более -- по голове. Если надо будет вскрывать череп, то можешь ничего не делать, чтобы совесть не мучила, просто дай мне шанс. Перед операцией я выйду во двор покурить. Договорились?

-- Ни о чем мы с тобой не договорились, сейчас вкачу лошадиную дозу успокоительного, чтобы не дергался.

-- Я тебе вкачу. Сделаешь то, что я тебе сказал!

-- Да, пошел ты...

-- Давай, смотри, позже разберемся, кто куда пойдет. Об одном прошу, если будет возможность не вскрывать череп, то не делай этого без особой нужды. Не любопытствуй, все равно там мозгов не обнаружишь. Кость.

Женя со своим ассистентом вкатили мне промедол, еще чего-то, сделали небольшой разрез кожи на лбу, достали осколок, подарили тут же мне его. Но, по их словам, не было ясной картины. И они отправили меня в госпиталь, что на Северном. Погрузили в МТЛБ с красными крестами на боку и крыше, рядом сел Юра. Поехали. От лекарств, ранения, контузии меня здорово мутило. Механик гнал машину мастерски, лихо перекидывая передачи, стараясь не сбавлять обороты; проехали "зеленку", нас не обстреляли. Поехали по Грозному. Где-то в районе центра раздалась очередь, и что-то прогрохотало по бортовой броне. Машина остановилась. Плен не входил в мои планы, тем более с пробитой башкой. Оружия у меня с собой не было, кроме "родной" гранаты. Я беспомощно посмотрел на Юру. Тот ободряюще кивнул и, отворив дверь, осторожно выглянул наружу. Старшина с кем-то переговаривался, потом распахнулась дверь, и меня осветили фонариком, прямо в глаза, сволочи! Через минуту снова поехали. Юра рассказал:

-- По радио сообщили, что со стороны духов прорвался БТР и уже разгромил два блок-поста. Они думали, что это мы. Хорошо, что старшина успел запустить осветительную ракету, а то бы расхреначили нас к чертям собачим.

-- Значит не судьба! Рано еще. Сан Саныч сказал, что это предупреждение за мое плохое поведение. Если бы вы, козлы, эту пристипому не отпустили, то не торчали бы мы сейчас тут, а водку на КП жрали и дырки под ордена крутили. Тьфу!

-- Ты прав, Славка, не судьба. А за бабу эту прости. Кто же знал, что она шпионка. Если бы комбат карту сразу передал, то тогда все было бы ясно. Не переживай, мы их тут еще много отловим. Не раскисай, главное, что живой.

-- Домой только не сообщай.

-- Я что, Слава, идиот! Все будет хорошо! Страховку получишь.

-- Видик куплю, а то мне получки не хватало никогда, а теперь точно хватит.

-- Мне, что ли, голову подставить, чтобы денег на видик хватило.

-- Высунь голову через пару кварталов, что-нибудь да прилетит. Ну, его на хрен, Юра, такие деньги. Похоже, что подъезжаем?

-- Через блок-посты проезжаем, что перед Северным, -- Юра смотрел в триплекс, что на борту.

Подъехали к госпиталю, который размещался в аэропорту. Все знакомо. Было уже около двух часов ночи. Меня тут же взяли под свое внимание две прелестные, чудесные, обаятельные, красивые медсестры. И несмотря на поздний час, пробитый череп, головокружение, я был почти влюблен в них. Я поедал их глазами, вдыхал их запах. Когда, несколько часов назад, я видел перед собой Хаву, тоже в какой-то мере симпатичную женщину, то не испытывал таких чувств, как сейчас. Казалось, что я попал в рай.

Пока одна записывала мои данные и заполняла необходимые формы, другая делала мне какие-то уколы. Понятно, когда ставят подкожник от столбняка, но про остальные я ничего раньше не слышал. Однако я был готов их терпеть. Морщась от боли, я старался быть остроумным, зубоскалил, рассказывал какие-то анекдоты. Девчонки хохотали. Пришел какой-то молодой доктор, послушал, посмеялся и, когда медсестры закончили работу, взял меня и повел в темный кабинет. Там сделали несколько рентгеновских снимков головы и ноги. Затем привели в другой кабинет, засунули голову в тиски огромного аппарата и что-то смотрели на мониторе. Это продолжалось подозрительно долго, потом принесли мои рентгеновские снимки. Двое молодых парней о чем-то долго шушукались. Это мне начинало не нравиться:

-- Мужики! Что там у меня? Что-то серьезное, или нет? Скажите правду, -- свою гранату я переложил в куртку, оставив бушлат в приемном покое.

-- Не знаем. Тут может быть трещина, а может это вена у тебя проходит.

-- Мужики, это вена проходит: когда попало, то крови было много. Не сомневайтесь -- это вена.

-- Не знаем. Надо посмотреть.

-- Я вам посмотрю. Туристы нашлись. Ставлю пару бутылок хорошего коньяка, что там вена, и вы смотреть не будете. Годится?

-- По-моему тоже вена, не похоже на трещину, -- и что-то еще на тарабарском латинском языке произнес один из докторов.

-- Хорошо, мы тебе швы наложим, но завтра первым же бортом улетишь в госпиталь.

-- В какой?

-- Не знаем. Откуда борт придет. Ты легкораненый, поэтому, скорее всего, либо в Ростов, либо в Новгород. Пошли лоб шить.

-- Спасибо, мужики!

Я встал и пошел за доктором в процедурный кабинет. Положили на операционный стол. Врач помыл руки, надел маску, ему ассистировала молодая медсестра. По выбившемуся из под шапочки локону я определил, что она блондинка. Ее прекрасные голубые глаза насмешливо смотрели на меня.

Какой тут умирать, когда такие прекрасные глаза озорно смотрят на тебя. Я неотрывно смотрел в эти два бездонных голубых озера. Я не видел ее лица, но по очертаниям маски рисовал его прекрасным. Эх, жаль, что женат, а то ведь уже почти влюбился в эту красавицу.

В очередной раз у меня сняли повязку с головы, опять пошла кровь, видимо точно вену перебило. Поставили укол, и начали что-то лишнее отрезать, потом зашивать.

-- Нитки-то хоть саморассасывающиеся? -- поинтересовался я.

-- Нет, мужик, такие у нас на второй день войны закончились. Что есть, тем и шьем.

-- А сейчас, что у вас есть?

-- Нитки черные, десятый номер.

-- В казарме солдаты этими нитками пришивают пуговицы и прочее!

-- Вот-вот. Мы у старшин спирт на них и меняем.

-- Дурдом.

-- Согласен на все сто. Сейчас потерпи, вырежем у тебя кусочек поврежденных тканей.

-- Так в медроте уже вырезали!

-- Еще кое-что надо подправить.

-- Череп не повреди!

-- Если он у тебя осколок поймал и выдержал, то скальпель и подавно, -- опять противно захрустело, этот мерзкий звук заполнил весь череп.

-- Вы нитки-то хоть проспиртовали, -- морщась от боли, но крепясь перед очаровательной блондинкой, поинтересовался я.

-- Проспиртовали.

-- И то уже хорошо. А то думал, как все в армии, на авось.

-- Всякое бывало, когда на передовой оперировали, приходилось и простыми нитками шить.

-- И живы?

-- Живы, -- успокоил он меня.

-- Ну и слава богу.

-- Капитан, ты бы не дышал на меня, -- попросил меня врач.

-- Не понял?

-- Перегар от тебя -- лошадь свалит.

-- Коллеги после ранения подлечили.

-- Молчи, а то я свалюсь. Носом дыши.

-- Я засопел.

-- Тише дыши, а то все равно пахнет. Потерпи, сейчас заканчиваю, через минуту... Все. Готово. Иди в палату, до утра перекантуешься. Я тебя уже в полетный лист занес, полетишь на родину. Твоя война закончилась.

-- Спасибо. Огромное спасибо.

Пошатываясь, я вышел на свежий воздух. Похлопал по карманам, сигареты остались в бушлате. Вернулся в госпиталь, в приемном покое забрал бушлат. Снова вышел на улицу и закурил. То ли от лекарств, то ли от долгого некурения, голова закружилась. Юра уже уехал. Медленно, как позволяло здоровье, поплелся в сторону аэропорта. Меня в темноте окликнул часовой:

-- Стой! Пароль минус один!

-- Пошел на хрен.

-- Я тебе пойду сейчас.

-- Заткнись и вызови коменданта аэропорта.

-- Сейчас.

Минут через десять появился заспанный Сашка:

-- Кто коменданта спрашивал?

-- Я, Саша. Миронов моя фамилия.

-- Слава, ты?

-- Я, брат, я.

-- Здорово, старый черт! Что с тобой, Слава?

-- Ничего страшного, зацепило осколком, череп цел.

-- Пойдем, я врачей всех знаю, они посмотрят тебя как следует.

-- Саша, они меня уже смотрели. Скажи лучше, во сколько самолет за ранеными?

-- Часов в двенадцать обычно. Там забирают -- и в Ростов. На сортировку, а оттуда уже по России. Все, отвоевался?

-- Хрен тебе. Отвоевался. Скажешь же такое! Во сколько транспорт пойдет на Ханкалу.

-- Не знаю. С вечера не планировал. А зачем тебе? Удрать хочешь?

-- Быстро соображаешь. Сообрази часиков в восемь что-нибудь ко мне в бригаду. А если не получится, то хотя бы до Ханкалы. Сделаешь?

-- Слава, тебе надо отлежаться. Езжай домой. Я тебя первым классом отправлю.

-- Ты меня в Ханкалу первым классом отправь. Не могу я, Саша, уезжать. Понимаешь, не могу.

-- Почему?

-- Почему? Хрен его знает почему.

-- Ты же не струсил, не сбежал, получил ранение и не куда-нибудь, а в голову. Слава, с башкой не шутят.

-- Отстань, не агитируй. Останусь здесь и точка. Не поможешь с транспортом -- доберусь на попутках. Дашь транспорт?

-- Дам.

-- Я когда смотаюсь, то здесь кипеж поднимется, замни. Не люблю скандалов. Ладно, я пошел в госпиталь.

-- Так может посидим, у меня коньячок французский есть. Давай, Слава, а?

-- Нет, не могу. Мутит меня что-то. Пойду прилягу. Так в восемь я здесь?

-- Да, будет транспорт.

Я пошел в госпиталь. В потемках нашел свободную койку. Не раздеваясь, -- только снял ботинки -- лег и заснул. Проспал без снов. Утром проснулся часов в семь, ополоснул лицо, прополоскал рот и, покуривая, пошел к зданию аэропорта.

Там меня уже ждал, нервно куря, Саша. Увидев меня, он пошел навстречу, широко раскинув руки. Встретились, обнялись.

-- Как ты, Слава?

-- Спасибо, нормально. Отвезешь?

-- Только до Ханкалы.

-- Годится. Идем, я позвоню в бригаду, чтобы оттуда забрали.

Мы прошли на узел связи, там я вызвал бригаду и попросил меня забрать из Ханкалы. Народ очень удивился, я ответил, что обозвали симулянтом и выгнали, даже завтраком кормить не стали.

...