Петр Первый-попаданец?

Родилась идея нового романа про попаданца.Петр Первый-идеальный вариант.Резкие перемены в поведении,эпилепсия(это просто попытки старого сознания взять контроль над телом и выгнать попаданца.В чем оригинальность? Мой попаданец-слесарь из шиномонтажа-Санек-алкаш,бездельник и хитрован.

Начну  в сентябре выкладывать.:)))Вот первая глава:

Глава 1. Пробуждение на верфи

Голова раскололась, как чугунный блок о бетонный пол.

Саня открыл глаза и тут же пожалел об этом. Свет резанул по зрачкам, будто кто-то вставил в глазницы по раскалённой спице. Во рту — привкус старой меди и чего-то сладковатого, тошнотворного. Он лежал на чём-то жёстком, душном, пахнущем кислой шерстью и дёгтем.

Первая мысль: «Перепил вчера. Опять».

Вторая: «Где я, мать твою?»

Он попытался сесть. Тело отозвалось с запозданием, как чужая машина — тяжёлое, неповоротливое, но при этом странно мощное. Руки огромные, ладони широкие, с въевшейся в складки грязью. Саня уставился на них, моргая. Это были не его руки. Его — в шрамах от бортовки, с обломанными ногтями, вечно пахнущие солидолом. Эти — другие. Тоже рабочие, но какие-то... барские, что ли. Пальцы длиннее, кожа белее, хоть и загрубевшая.

Он огляделся.

Комнатушка тесная, дощатая, с низким потолком. В углу — ларь с покосившейся крышкой, на стене — пучок сушёных трав. Окно крошечное, мутное, в свинцовом переплёте. За ним — серое небо, крики чаек и плеск воды. Пахло рыбой, мокрым деревом и ещё чем-то, чужым, непривычным.

— Твою ж дивизию, — выдохнул Саня.

Голос тоже оказался чужим. Ниже, с хрипотцой, будто из бочки.

Он с трудом поднялся на ноги. Пол качнулся. Перед глазами поплыло. Саня ухватился за стену, переждал. Во рту — сушь, как после недельного запоя. Он машинально полез в карман за телефоном. Пальцы наткнулись на грубую ткань, потом на что-то металлическое, тяжёлое. Он вытащил монету. Медная, неровная, с профилем какого-то лысого мужика в лавровом венке. Не рубль, не евро.

— Пиздец, — сказал он тихо.

Дверь скрипнула.

На пороге стоял парень. Молодой, лет двадцати, с круглым смышлёным лицом, одетый в странный кафтан до колен, с серебряной серьгой в ухе. Увидев Саню, он расплылся в улыбке и отвесил поклон, прижав руку к груди.

— Государь! Слава Богу, очнулись! А мы уж боялись, что вы того... — он щёлкнул себя по горлу.

Саня уставился на него.

— Ты кто?

Парень замер. Улыбка сползла.

— Как кто? Алексашка я, Меншиков. Государь, вы ж меня знаете. Мы с вами вчера на верфи были, вы с лесов упали, ударились о борт. Мы вас в дом снесли, лекаря звали. Вы без памяти лежали часов шесть.

Саня молчал. В голове — ни одного связного воспоминания. Только обрывки: какой-то гараж, подъёмник, гул станка, бутылка на верстаке. И запах жжёной резины. А ещё — лицо женщины. Или не женщины. Поди разбери.

— Алексашка, — медленно повторил он. — Ну-ну.

Он шагнул к окну. Стекло было мутным, но улицу разглядеть можно. Канал. Узкие дома с остроконечными крышами. Деревянные мостки. Люди в странных одеждах — мужчины в широкополых шляпах, женщины в чепцах. По воде скользит баржа, гружённая бочками. Ветер доносит запах соли и навоза.

Голландия.

Это слово всплыло откуда-то из глубины, как пузырь из болота. Голландия. Верфи. Корабли. Саня не был в Голландии никогда в жизни. Он вообще дальше областного центра не выезжал, если не считать армейской службы под Мурманском.

— Слышь, Алексашка, — позвал он, не оборачиваясь. — А год какой?

Парень замешкался.

— Государь, вы ж знаете. От Рождества Христова тысяча шестьсот девяносто седьмой.

Саня закрыл глаза.

Тысяча шестьсот девяносто седьмой.

Он стоял у окна, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В висках стучало. Не сон. Слишком реально. Слишком больно. Слишком холодно.

— А я кто? — спросил он глухо.

Алексашка хохотнул, но осёкся, увидев лицо.

— Государь... вы Пётр Алексеевич. Царь всея Руси. Мы в Голландии, в Саардаме, учимся корабельному делу. Инкогнито, без чинов. Вы ж сами велели звать вас Петром Михайловым.

Царь.

Всея Руси.

Саня медленно повернулся. Посмотрел на парня. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, в глазах — тревога пополам с любопытством.

— Царь, значит, — произнёс Саня. — Хорошо быть царём. А закурить есть?

Алексашка непонимающе моргнул.

— Закурить? Это что?

— Табак, — раздражённо бросил Саня. — Курить.

— Так табак нюхают, государь. Трубку? Могу принести. Только вы ж трубку не жалуете, говорили, дым лёгкие жжёт.

— Тащи, — отрезал Саня. — И выпить. Крепкого.

Алексашка кивнул и выскочил за дверь. Саня остался один.

Он опустился на ларь, обхватил голову руками. Мысли метались, как крысы в погребе. Царь. Пётр Первый. Саня, конечно, про Петра слышал — школа, кино, учебники. Но что он реально знал? Бороды рубил, окно в Европу прорубал, город на болоте построил. Больше ничего. Историю он в школе прогуливал, а в ПТУ тем более не до неё было. Какие даты, какие войны? Его интересовали карбюраторы и подвески, а не какой-то там семнадцатый век.

И вот теперь он — царь.

Саня истерически хмыкнул. Из слесаря в цари. Неплохой карьерный рост. Только вот страна — не гараж, и тут не наладкой пахнет, а чем-то серьёзным. Он вспомнил обрывки школьных уроков: стрельцы, бояре, бунты. Кажется, при Петре кого-то казнили. Или при Иване Грозном? Чёрт ногу сломит.

Дверь снова скрипнула.

Вошёл Алексашка с подносом. На подносе — глиняная кружка с мутной жидкостью, краюха хлеба, кусок сыра и длинная глиняная трубка с медным мундштуком.

— Вот, государь. Джин местный, простите, покрепче ничего не нашёл. И табак.

Саня схватил кружку, понюхал. Пахло спиртом и можжевельником. Он выпил залпом половину. Жидкость обожгла горло, но внутри стало теплее. Саня поморщился, но допил.

— Слабовато, — сказал он, вытирая рот рукавом. — Но жить можно.

Он взял трубку, повертел. Закурить не получится — огня нет, да и табак в трубку надо набивать. Он сунул её в карман.

— Ладно, рассказывай, Алексашка. Что вчера было? Всё, с самого начала. Где я был, что делал, с кем пил.

Меншиков нахмурился.

— Вы не помните, государь?

— Не помню, — честно признался Саня. — После падения всё как отшибло. Рассказывай.

Алексашка сел на пол у ног Сани, по-свойски, как сидят с другом, а не с царём. Это Саня отметил сразу: значит, отношения у них простые, без церемоний.

— Вчера вы с утра на верфи были, у мастера Клааса. Доски тёсали, такелаж изучали. Потом пошли в таверну «Три селёдки», там пили пиво с голландскими корабелами. О чём говорили — я не всё понял, по-ихнему вы уже сносно болтаете. Но больше руками махали. Потом вы сказали, что сами пойдёте на пристань, хотели посмотреть, как шлюп конопатят. Я с вами не пошёл, остался с купцом из Амстердама об делах говорить. А через час прибежали люди: мол, русский великан с лесов упал, лежит без памяти. Я — туда. А вы уже...

Он запнулся.

— Что?

— Вы без сознания были, но что-то говорили. По-русски и ещё на каком-то языке, я не понял. Лекарь сказал, это лихорадка. Но вы дышали, и раны не было. Только шишка на затылке.

Саня потрогал затылок. Точно, шишка. Приличная.

— И что я говорил?

Алексашка замялся.

— Да чушь разную. Про какую-то приору, про гайки какие-то. И ещё... просили не отдавать тело.

Внутри у Сани похолодело.

— Чьё тело?

— Не знаю, государь. Вы кричали: «Не отдам! Моё!» Потом затихли.

Саня долго молчал. Потом усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Ладно, разберёмся. А теперь слушай сюда, Алексашка. У меня после падения в голове каша. Я много чего не помню. Ни имён, ни дел, ни кто есть кто. Ты мне по-тихому всё расскажешь. Но так, чтобы никто не догадался. Понял?

Меншиков побледнел, но кивнул.

— Понял, государь. Не извольте беспокоиться, я никому.

— Вот и славно, — Саня поднялся. — А теперь веди. Посмотрю на этот твой Саардам. И ещё... — он помедлил. — Где у вас тут нужник? А то сейчас обделаюсь, как дурак.

Алексашка прыснул, но тут же прикрыл рот ладонью.

— Пойдёмте, государь. Тут во дворе.

Саня вышел следом.

Утро стояло зябкое, ветреное. С канала тянуло сыростью, кричали чайки, где-то вдалеке стучали молотки — верфь уже работала. Саня шагал, глядя под ноги, стараясь не споткнуться о выступающие камни мостовой. Мысли крутились в голове, как шестерёнки в старом редукторе.

Царь. Голландия. Семнадцатый век.

И, кажется, в его теле кто-то ещё живёт.

Саня сжал кулаки, с хрустом растёр ладони. Он не знал, как попал сюда и за что ему это. Но раз уж так вышло — надо выживать. А для этого придётся играть роль. Играть так, чтобы даже сам чёрт не догадался.

— Ну что, Пётр Алексеевич, — пробормотал он себе под нос. — Поиграем в царя? Поиграем.

И, развернувшись, бодро зашагал к верфи, где уже начинался новый, чужой день.