Сколько на самом деле стоила индустриализация

Когда спрашивают, сколько стоила сталинская индустриализация, обычно начинают считать рубли.

Занятие почти бессмысленное.

Советский рубль 1930 года нельзя честно перевести в современные деньги. У него не было свободного курса, советский гражданин не мог прийти в магазин и купить на него американскую турбину, немецкий станок или чертежи автомобильного завода.

Поэтому настоящую цену индустриализации нужно считать не рублями.

Её платили хлебом, золотом, лесом, трудом, снижением потребления и человеческими жизнями.

Но сначала нужно признать очевидное: заводы действительно появились.

В 1928 году СССР выплавил 4,3 миллиона тонн стали. В 1937 году - 17,7 миллиона.

Добыча угля за тот же период выросла с 35,5 до 128 миллионов тонн.

Производство электроэнергии - с 5 до 36,2 миллиарда киловатт-часов.

Выросли Магнитогорский металлургический комбинат, Днепрогэс, Уралмаш, тракторные заводы, автомобильное производство, новые шахты и электростанции. Страна, которая ещё недавно ввозила значительную часть сложного оборудования, начала создавать собственное тяжёлое машиностроение.

Это не картинка из советского плаката. Это произошло на самом деле.

Однако на плакате обычно забывали нарисовать кассу.

Заводы покупали не за лозунги

Индустриализация требовала иностранной валюты.

Советскому государству были нужны станки, турбины, генераторы, технологии, проекты и инженеры. За границей не принимали постановления ЦК, не интересовались мировой революцией и не соглашались отдавать оборудование за портрет товарища Сталина.

Нужны были доллары, фунты и марки.

Валюту получали экспортом зерна, нефти, леса, пушнины, золота и другого сырья. Продавали художественные ценности. Ограничивали импорт потребительских товаров. Внутри страны распространяли государственные займы, фактически забирая у населения часть заработка обратно в бюджет.

Сталин ещё в 1928 году говорил предельно откровенно: без вывоза хлеба невозможно накопить валюту для ввоза промышленного оборудования.

Хлеб вывозили из деревни. Оборудование возвращалось на стройки.

На бумаге получался красивый хозяйственный обмен. В жизни между первым и вторым действием стоял человек с полномочиями изымать зерно.

Американский след советского чуда

Есть ещё одна неудобная деталь.

Первые гиганты советской индустрии строились не в стерильной изоляции от капиталистического мира.

В создании Днепрогэса участвовали иностранные специалисты, включая американского инженера Хью Купера. Оборудование поставляли General Electric и другие западные компании.

Нижегородский автомобильный завод, будущий ГАЗ, создавался при техническом сотрудничестве с Ford.

Проектирование Магнитогорского комбината было связано с американской компанией Arthur G. McKee, а одним из образцов служил металлургический комплекс в городе Гэри.

Архитектурное бюро Альберта Кана участвовало в проектировании советских промышленных объектов и подготовке специалистов.

Получается картина, которую одинаково не любят обе стороны старого спора.

Советская власть не получила заводы по волшебству. Она покупала технологии у капиталистов, приглашала их инженеров, копировала удачные производственные решения, а затем заставляла огромную страну оплачивать этот рывок.

Капиталисты, в свою очередь, охотно помогали строить промышленную базу государству, которое обещало их когда-нибудь похоронить.

Потому что идеология заканчивается там, где на стол ложится контракт.

Главным банком стала деревня

У крестьянина не было валютного счёта. Зато у него было зерно.

Государство устанавливало цены, контролировало заготовки и решало, сколько сельскохозяйственной продукции должно уйти в города и на экспорт. Коллективизация позволила власти получить над деревней такой контроль, какого не давал НЭП.

Это и было скрытым механизмом индустриализации.

Завод строился в городе, но значительную часть счёта предъявляли селу.

Во время раскулачивания только в 1930-1931 годах на спецпоселение отправили около 1,8 миллиона человек. Семьи вывозили, имущество изымали, хозяйства разрушали или передавали колхозам.

Затем пришёл голод 1932-1933 годов.

Историки продолжают спорить о его точной численности, региональных особенностях и соотношении причин. Но сам масштаб спора уже похож на приговор. Роберт Дэвис и Стивен Уиткрофт оценивали число погибших от голода в СССР примерно в 5,5-6,5 миллиона человек.

Нельзя записать каждую эту смерть в смету конкретного завода. Голод имел несколько причин: провалы урожая, развал сельского хозяйства, насильственную коллективизацию, завышенные заготовки, ошибки управления и нежелание государства вовремя отступить.

Но нельзя и сделать вид, будто голод происходил в какой-то другой стране и не имел отношения к форсированному изъятию ресурсов.

Металлургический комбинат и опустевшая деревня находились внутри одной экономической системы.

Просто на торжественное открытие комбината привозили фотографов.

В деревню их старались не пускать.

Рабочий тоже платил

Советская пропаганда изображала рабочего главным победителем индустриализации.

Рабочий действительно получил новые заводы, профессию, образование и возможность подняться гораздо выше того положения, в котором родился. Миллионы выходцев из деревни стали мастерами, инженерами, техниками и руководителями.

Это была настоящая социальная революция.

Но сначала победителю выдали счёт.

В городах действовала карточная система. Не хватало жилья, продовольствия и обычных товаров. Огромные стройки требовали людей быстрее, чем вокруг них успевали появляться нормальные дома, больницы, канализация и магазины.

Экономист Роберт Аллен пришёл к выводу, что в период индустриального рывка реальные заработки снизились и к 1937 году вернулись примерно к дореволюционному уровню.

Человек мог производить больше стали, но не обязательно лучше питался.

Мог строить электростанцию, но жить в бараке.

Мог собирать трактор, который торжественно показывали на параде, а затем несколько часов стоять за хлебом.

Так выглядело превращение аграрной страны в индустриальную, если смотреть не с трибуны, а из очереди.

Можно ли было построить иначе

Вот здесь начинается самый неприятный спор.

Сторонники Сталина говорят: времени не было. Без тяжёлой промышленности СССР не выдержал бы войну. Значит, жёсткость была неизбежна.

Противники отвечают: промышленность можно было развивать без коллективизации, массового голода и уничтожения деревни. НЭП уже обеспечивал восстановление экономики, а чрезвычайные методы понадобились не только для заводов, но и для установления полного политического контроля.

Обе стороны любят простой ответ.

История его не даёт.

Да, созданная в 1930-е годы промышленная база стала одним из важнейших условий будущего военного производства. Нельзя выпускать танки, самолёты, орудия и боеприпасы в крестьянской кузнице.

Но из этого не следует, что каждая депортация, каждый расстрел и каждая конфискованная семья были технически необходимы для выплавки стали.

Современные экономисты Андрей Черемухин, Михаил Голосов, Сергей Гуриев и Алексей Цывинский попытались проверить сталинскую модель расчётами. По их оценке, политика 1928-1940 годов принесла огромные краткосрочные потери благосостояния - примерно 24 процента совокупного потребления относительно альтернативной траектории развития.

Это экономическая модель, а не машина времени. Она не может доказать, что другой путь обязательно состоялся бы.

Но она разбивает удобную сказку о том, что существовал только один вариант: либо Сталин, либо вечная страна с сохой.

Варианты существовали.

Просто Сталин выбрал тот, который одновременно строил промышленность, ломал деревню и превращал государственный аппарат в машину исполнения любой поставленной цифры.

Что получил мой герой

Действие моего романа начинается не в 1928 году.

Мой герой не получает чистый стол, на котором можно спокойно написать правильный план развития страны.

Он приходит к власти в декабре 1934 года.

Первая пятилетка уже закончена. Коллективизация проведена. Миллионы людей погибли, были высланы или лишились хозяйства. Заводы построены, но многие ещё не вышли на нормальную мощность. В городах сохраняется карточная система. Деревня истощена. Аппарат научился выполнять план страхом, арестами и приписками.

Отменить прошлое невозможно.

Продолжать прежним способом - значит готовить новые жертвы.

Резко ослабить давление - значит рисковать снабжением городов, промышленными планами и оборонными заказами.

Вернуть рынок - значит ударить по интересам людей, которые уже получили власть благодаря уничтожению НЭПа.

Оставить всё как есть - значит позволить системе окончательно превратить насилие в единственный способ управления.

Вот настоящая ловушка.

Попаданец знает будущее, но это ещё не делает его всемогущим. Он знает, что впереди большая война. Знает, сколько оружия потребуется стране. Знает, чем закончится безграничная власть НКВД.

Но ему неизвестно главное: какую цену можно не заплатить, не потеряв при этом уже построенную промышленность.

Именно вокруг этого выбора строится мой роман о Сталине.

Здесь нельзя достать из будущего правильную таблицу, собрать лучший танк и за несколько глав осчастливить Советский Союз.

За каждой исправленной ошибкой стоит человек, который зарабатывал на старом порядке.

За каждым закрытым лагерем - стройка, которой завтра не хватит рабочих.

За каждым сниженным планом хлебозаготовок - город, которому нужно что-то есть.

За каждым спасённым человеком - аппарат, который начинает понимать, что новый хозяин Кремля больше не играет по прежним правилам.

История уже предъявила счёт.

Теперь герою предстоит решить, кто будет платить дальше.

Продолжение романа опубликовано в моём профиле.