Страх и ненависть в Тавриде

Испугался. По-настоящему. И дело не в том, что при желании он мог свернуть мне шею в щелчок. В другом.

Офицер, сразу как зашел, произвел впечатление: есть в нем энергия, даже резкость, все обратили внимание. Кто-то сказал, что это из-за того, что он только с войны, мне же кажется, таков его характер от природы. Но мы гадали.

Не глупый. В ожидании начальства чаевали на кухне, и было время разобраться, поговорить. Послушал парочку его историй и рассуждений на околополитические темы и был приятно удивлен тем, что он не оторван от реальности. Пожалуй, это объясняется тем, что в некотором смысле ему многие события и явления открыты яснее, чем гражданскому, но тот факт, что он строит причинно-следственную цепочку длиннее, чем то делает телевизор, звеньев так на три — этим удивил.

Его другие истории наполнены жутью и мраком, но подобная жуть стала для нас рутиной. Понимаете, она где-то?! Не здесь и не сейчас, но где-то. Лет шесть назад у меня бы волосы встали дыбом от подобных баек, и я бы, скорее всего, не поверил в такие рассказы, как бы правдоподобно они ни звучали. А услышав их сегодня, и бровью не повел. Его истории не напугали — увы, теперь это обыденность. Как же это мрачно, что такое для нас, для меня — само собой, однако это так.

Напугало другое. Вот что заметил: при всей его крутости, а мужик он крутой, не мог отделаться от чувства, которое сопровождало меня на протяжении всего нашего знакомства. Ни с кем не поделился, и не знаю, у других он вызвал те же впечатления. Ему, конечно, тоже не сказал, ибо мне дорого мое здоровье, но впечатление было настолько устойчивым, что… мне в некотором роде стыдно так говорить, подобные вещи все же надо озвучивать в лицо, а не за глаза, но сойдемся на том, что вы напрочь не понимаете, о ком речь, да и сам толком не знаю, так что… на протяжении всего нашего разговора меня преследовало одно слово. Не могу объяснить почему и откуда оно взялось. Оно просто было, и чем дальше, тем громче оно звучало во внутреннем ухе. И без долгих слов: это — «обиженка». И вот оно, слово, заставило меня присмотреться и прислушаться, тут и заметил то, что показалось донельзя страшным.

Дело в том, что он искренне считает, что ему должны: жена, семья, родня, соседи, знакомые, прохожие, горсовет, власти, общество, люди и я. Все!

Все должны уважать, ценить, любить, возносить, содействовать, нянчиться и прочее. И вот это уже не домысел и не чувство — это буквально следует из его слов. Ему все должны, и это перманентно.
Не знаю, почему это страшно: может, мне так сказал Ремарк, может, Солтер-Оуэн, может, история, а может я выдумал. Но как бы там ни было — это страшно. Ведь он один, он образованный, рассудительный, спокойный, трезвый и вменяемый, а уже рассуждает подобным образом. А когда он будет не один и те, что станут рядом с ним, не будут обладать всеми перечисленными добродетелями, что будет?
Мне очень хочется верить, что государство, что головы поумнее моей тоже заботят такие вопросы. Ведь когда-то, рано или поздно, все закончится, и люди, наши люди, поедут по домам. И что готовится штат психологов, соцработников и прочих вспомогательных структур, которые помогут всем тем, кто пережил ужас войны, вернуться в нормальную жизнь. Социализироваться.
Хотя опыт подсказывает, что все это… и все же мне очень хочется в это верить.

И еще. Это одновременно и ужасно эгоистично, и в то же время гарантирует капиталистические свободы: мы живем в такое время, что никто никому ничего не должен.
Увы, этого тоже ему не сказал, даже не знаю почему. Пришлось бы повозиться, поясняя ему свою мысль. По итогу мне бы, наверное, удалось, но не хотелось тратить время. И что сделал полезного — проковырял свободное время в носу. Сейчас, вечером, мне стыдно, что не поговорил с ним. Пусть бы даже не убедил, но поселил бы мысль, крохотную идею, что все не так просто.
Торжественно обещаю: в следующий раз не смолчать. Сказать правду. 

Хоть этот крошечный долг способен ему отдать.