Строчки, написанные слезами и кровью

Когда я увидела флешмоб «Пишу и плАчу» от Ведьмы из Полусказки, сразу вспомнила именно эту сцену моей первой книги «Другие. Тьма во мне». Её я реально писала, обливаясь слезами, потому что героиня в произведении проходила через то же, что незадолго до этого пережила и я.

Мне заново приходилось проживать вместе с ней страшное, и, скажу откровенно, некоторые сцены давались тяжело не только с точки зрения эмоций, но и в подборе правильных слов, построении фраз. Меня как будто зажало в тиски болевого шока, который не позволял выразить задуманное наиболее точно.

Я очень благодарна моему бета-ридеру Бьярти Дагур за то, что не бросил меня в самый сложный момент работы над дебютной книгой (как, впрочем, не бросил и потом) и словно за руку провел сквозь туман того моего состояния и периода. Например, он почти что дословно помог переписать сцену с коньяком (следующая за предложенной в посте), да и вообще проявил недюжинное терпение.

Делюсь с вами самым пронзительным для меня отрывком:

спойлер (показать)

Я залезла на нары с ногами, закуталась в плед и стала ждать.

Время тянулось, как резина от велосипедной камеры. Нудно, долго, неразрывно.

Душевное одиночество студило изнутри. Я попыталась представить, что сейчас происходит с отцом. И мне даже показалось, я слышу его мысли:

«Будь умницей. Береги себя.»

Я почувствовала прилив сил и постаралась отключить систему питания зала. Безуспешно. Попробовала нырнуть в туман. Не судьба. Пришлось снова смиренно ждать.

Утомившись от бездействия, я, как тигрица, походила вдоль решетки туда-сюда. Побуянила, сотрясая железные прутья и пиная подвесную полку, служившую кроватью. Просунула плед наружу, скомкала его и в сердцах бросила в удивленного Арама.

В какой-то момент ощутила что-то вроде удара, прислушалась к своим ощущениям и ментальным связям. Глухо. Мертвая тишина. 

Юрий пришел вместе с Павлом. Мне показалось, что день близится к закату, так долго я просидела взаперти. Маги остановились напротив клетки, ожидая моей реакции. Наверное, я уже знала, что наставник собирается мне сказать. Сидя за решеткой, было время поразмыслить и осознать.

И все же, пока Юрий молчал, Платон для меня еще был жив, катастрофа не произошла и эти двое не стали моими врагами. Сейчас они объяснятся, я пойму, что заточение было для моего же блага и…

– Говори, – потребовала я, глядя в глаза наставника.

– Всё.

 Я вцепилась в решетку, чтобы не упасть. Почувствовала нехватку воздуха и боль за грудиной. Как рыба, выброшенная на берег, открывала и закрывала рот в поисках чего-то спасительного. И нашла. 

Я просунула руку сквозь прутья в попытке схватить пальцами каждого из пришедших за пиджак. Напрасно. Они оба были вне досягаемости.

– Открывай! – как можно грознее прорычала я. – Открывай и я убью тебя! Слышишь, ты, Великий, я вызываю тебя! Иди сюда, если у тебя есть честь.

– Поплачь. Легче станет, – ответил Юрий, буравя взглядом свои ботинки.

– Я заставлю плакать тебя! Вас обоих. Павел! Ты же не трус! И не подлец! Открывай. Я все равно доберусь до вас! Кто вам дал право так поступать? Кто вам дал право решать за меня?! Вы… Вы сволочи, паскуды. Мрази. Ненавижу вас. И Бескудникова ваша… тоже стерва!..

Мужчины терпеливо внимали потоку ненависти, льющемуся из меня. Молча стояли рядом, пережидая бурю, пока я не выдохлась.

 – Я тебе этого никогда не прощу! – прокричала я в лицо Юрию из последних сил.

 Он повернулся ко мне спиной и пошел к выходу.

 – Я знаю, – тихо проговорил наставник, удаляясь.

 – Юр, так я не понял, открывать или нет? – растерянно спросил Павел.

 Не оглядываясь, Юрий отрицательно помотал головой. Матвеев пожал плечами, мол, «извини, сама виновата». Постоял, раздумывая, и как-то просто, по-дружески, спросил:

 – Есть хочешь?

 – Засунь свою еду знаешь куда?! Я не хочу есть, не хочу пить… – Хотя на самом деле жажда давно хватала меня за горло. – Все, чего я хочу, – это убить вас обоих.

 Я со всей силы ударила руками по стальным прутьям. Они глухо звякнули в ответ. Павел стоял, не шелохнувшись. Я просунула руку сквозь решетку и ткнула указательным пальцем ему в лицо, как делал отец, когда злился на кого-то:

 – Рано или поздно ему придется выпустить меня отсюда… И тогда вам не поздоровится!

 Павел развернулся, чтобы уйти, молча и гордо. Но в последний момент остановился, обернулся и, поймав мой взгляд своими спокойными, удивительными глазами, грустно сказал:

 – Видит Тьма, мне не в чем себя упрекнуть. Я служил твоему отцу верой и правдой. И сделал все, как он сказал. Его последней волей было, чтобы ты жила. Жила и работала в Детях Ночи. И мы сделаем все, чтобы так и было.

 Под «мы» он, конечно, имел в виду себя и Юрия.

 Последний снова пришел в боевой зал через какое-то время, может, спустя час или два. Дежурный, сидящий за столом под электрощитком, уже сменился, значит минуло десять часов вечера.

 Я сидела на корточках, упираясь спиной в нары и обхватив ноги руками. С закрытыми глазами. Уткнувшись подбородком в собственные колени. Камера все еще блокировала магические способности – я не могла ни увидеть ауру пришедшего, ни считать энергетическое поле. Но я хорошо знала звук его шагов и аромат парфюма.

 Недолго постояв у решетки, Юрий открыл дверь и медленно вошел. Постоял, нависнув надо мною, как дядя Степа-каланча из советской поэтической классики, прошел в темноту узкого пространства клетки. И, не жалея дорогого костюма, сел на бетонный пол, прислонившись ко мне плечом.

 Только тогда меня прорвало. Слезы сами побежали из глаз, в горле заклокотали всхлипы. Я инстинктивно закрыла лицо руками. Изнутри пошел рев, глухой, протяжный, сопровождаемый одним только звуком: «А-а-а-а…»