Взгляд со стороны, 1947 год....

Здравствуйте, уважаемые читатели!

Сегодня будет немного грустный, немного смешной, но очень интересный рассказ с фотографиями.
Случилось так, что из любопытства захотели посетить в 1947 году Советский Союз два американца: писатель Джон Стейнбек и фотограф Роберт Капа.

Сегодняшний материал — об их поездке в СССР. Взят он из фотоархива Роберта Капы и записок Джона Стейнбека под названием «Русский дневник», изданных в США в 1948 году. На полноту я не претендую, но наиболее значимые на мой взгляд (а часто очень едкие) замечания Стейнбека о нас, нашей действительности, быте и многом другом я приведу вместе с замечательными фото. 

С момента, когда стало известно, что мы собираемся в Советский Союз, нас засыпали советами, предупреждениями и предостережениями. Надо сказать, в основном они исходили от людей, которые никогда там не были. Пожилая женщина с ужасом в голосе говорила нам:

 – Да вы там сгинете, сгинете, как только перейдете границу!

 И мы ответили, стремясь к репортажной точности:

 – А вы знаете кого-то из пропавших?

– Нет, – отреагировала она, – сама я не знаю никого, но пропало много, много людей.

 – Вполне может быть, но вы можете назвать хоть кого-то из пропавших? Или, может быть, вы знаете кого-нибудь, кто знает тех, кто исчез? – настаивали мы.

 – Да тысячи исчезли, – не унималась она. 

А один человек с ироничным взглядом, со знанием дела поднимавший брови, тот самый, кто два года назад в клубе Stork излагал общий план высадки в Нормандии, сказал нам:

 – Ясно, что у вас все как надо с Кремлем, иначе бы они вас не пустили. Купили они вас, это точно.

 – Нет, насколько нам известно, они нас не купили. Мы просто хотим сделать репортаж, – ответили мы.

 Он поднял глаза и бросил на нас косой взгляд. Он верил в то, во что верил. Человек, который два года назад знал, что было на уме у Эйзенхауэра, теперь твердо знал, что на уме у Сталина. Один пожилой джентльмен покивал головой и заявил:

 – Они будут измываться над вами, вот что! Они просто бросят вас в какую-нибудь ужасную тюрьму, будут мучить вас, будут выкручивать вам руки, будут морить вас голодом, пока вы не скажете все, что им нужно.

 – Но почему? Чего ради? Зачем это им? – поинтересовались мы.

 – Да они со всеми так поступают, – ответил джентльмен.

 – Я сам недавно читал об этом в какой-то книге. Некий весьма важный бизнесмен предложил нам:

 – В Москву едете, да? Так возьмите с собой пару бомб и сбросьте их на этих красных, этих сукиных сынов! 

Нас завалили советами. Рассказывали, какую еду с собой брать, чтобы не умереть с голоду, как держать постоянную связь, как тайно вывезти готовый материал. Невероятно трудно было объяснить этим людям, что все, что мы хотим сделать, – это рассказать о русских: как они выглядят, что носят, как работают, о чем говорят русские, работающие на земле, что они делают для восстановления разрушенной части своей страны. Мы обнаружили, что тысячи людей страдают от острого «московитиса» (acute Moscowitis) – заболевания, при котором человек отбрасывает очевидные факты и готов поверить в любую чушь. Потом, конечно, мы поняли, что и русские страдают от схожего расстройства под названием «вашингтонитис» (Washingtonitis). Обнаружилось, что, как мы считаем русских рогатыми и хвостатыми, так и русские полагают, что у нас растут рога и хвосты. 

– О, эти русские, – рассказывал нам один таксист. – У них мужчины и женщины купаются вместе, да еще и голыми. – Да ну? 

– Да точно. А это так аморально! 

При дальнейших расспросах, правда, выяснилось, что человек прочитал заметку о финской бане. Но он сильно переживал, что именно русские так себя ведут.

Джон Стейнбек и Роберт Капа в Москве. 1947 год. Фото: Robert Capa / International Center of Photography / Magnum Photos / East News

Мы позвонили в американское посольство. Положение в нем разительно отличалось от ситуации во всех других виденных мною посольствах. В то время как в большинстве посольств телефонная линия бесконечно занята из-за звонков американских туристов и посетителей, в посольство в Москве почти никто не звонит. Туда просто некому звонить. Здесь почти нет американских туристов – очень немногие американцы едут в Москву. Несмотря на то что в Москве имеется довольно большой штат дипломатов, они в основном общаются друг с другом и с представителями других посольств. Общение иностранцев с русскими весьма ограничено. Причины этого очевидны: в период напряженности русские не хотят, чтобы их видели с представителями американского посольства, и это вполне понятно. Один из дипломатов из нашего посольства рассказал мне, что как-то разговаривал с чиновником из Государственного департамента, который приехал в Москву. Чиновник жаловался, что у него не получается войти в контакт с русскими людьми. Человек из посольства сказал ему:

 – Давайте предположим, что вы в Вашингтоне услышали, что какую-то из ваших секретарш видели выходящей с территории русского посольства. Что бы вы с ней сделали?

 И человек из Госдепа ответил:

 – Как что? Я бы ее немедленно уволил.

 – Вот видите, – прокомментировал сотрудник посольства. – Так, может быть, и русские чувствуют то же самое?

Не то чтобы это было открыто запрещено, но их просто не приглашают. Если же американское посольство приглашает русского, то обычно происходит вот что: он или «заболевает», или вдруг становится «очень занят», или «уезжает из города». Это печально, но это правда. И столь же печально, что в определенной степени то же самое происходит в Америке. У нас сложилось мнение, что русские – это худшие в мире пропагандисты, что у них самые скверные специалисты по связям с общественностью. Возьмем, например, иностранных корреспондентов. Обычно газетчик едет в Москву как «посол доброй воли» с желанием увидеть и понять, что происходит. Но тут он сразу же попадает под всякие ограничения, из-за которых просто не в состоянии выполнять свою работу газетчика. Постепенно у него меняется настроение, и он начинает ненавидеть систему, причем не систему как таковую, а систему как препятствие для своей работы. Нет способа быстрее настроить человека против чего бы то ни было! В конце концов этот газетчик начинает злиться и нервничать, потому что он оказывается не в состоянии делать то, ради чего его сюда прислали, а человек, который не в состоянии выполнять свою работу, как правило, начинает ненавидеть причину своего бездействия. Служащие посольства и корреспонденты чувствуют себя одинокими, отрезанными от остального мира; эти люди живут «на острове посреди России» – неудивительно, что они становятся необщительными и желчными.

Почти сразу же мы убедились в существовании всеобщей подозрительности по отношению к иностранным фотографам. Так, мы решили сфотографировать детей, игравших на куче щебня. Подражая взрослым, они строили домик, укладывая камни друг на друга, и перевозили землю в маленьких вагончиках. Вдруг появился полицейский – милиционер. Он был очень вежлив, но захотел увидеть наше разрешение на съемку. Милиционер прочитал разрешение, и стало видно, что ему не очень хочется верить какому-то листочку бумаги. Поэтому он повел нас к ближайшей телефонной будке и позвонил – наверное, в центральное управление. Потом мы стали ждать. Через полчаса ожидания к нам подъехала легковая машина, полная людей в штатском. Они прочитали письменное разрешение. Точнее, каждый из них прочитал это разрешение, а потом у них началось нечто вроде совещания. Мы не знаем, о чем шла речь, но потом они снова позвонили по телефону и наконец, улыбаясь, вернулись к нам, и каждый прикоснулся рукой к своему головному убору. Итак, теперь мы могли свободно фотографировать в этом районе.

То самое фото из выше приведённого эпизода.

Американцам с их страхом и ненавистью к делегированию власти одному человеку и к увековечиванию этой власти все это чуждо и представляется отвратительным. Во время публичных торжеств изображения Сталина вообще выходят за грани разумного. Они могут быть высотой с восьмиэтажный дом и достигать ширины пятьдесят футов (двадцать пять метров). Чудовищных размеров портреты Сталина висят на каждом общественном здании. Мы говорили об этом с некоторыми русскими и получили несколько вариантов ответов. Один из них заключался в том, что русский народ привык к изображениям царя и царской семьи, а когда царя свергли, его нужно было кем-то заменить. Другой ответ состоял в том, что образу мыслей русских свойственно поклонение иконам, а сталинские портреты и являются такими иконами. Третьи говорили, что русские так любят Сталина, что хотят, чтобы он существовал вечно. Четвертые утверждали, что Сталину самому все это не нравится и что он просил прекратить эту практику. Нам, впрочем, казалось, что если что-то не нравится Сталину, то оно мгновенно исчезает, а это явление, наоборот, ширится и растет. Так или иначе, очевидно одно: в России никто ни на мгновение не может укрыться от взора улыбающегося, задумчивого или сурового Сталина. И это одна из тех вещей, которую американец просто не в состоянии понять и прочувствовать.

Нам говорили, что за пределами Москвы все будет совершенно иначе, что там мы не встретим такой суровости и напряженности. Так оно и оказалось. На аэродроме нас встретили украинцы из местного ВОКСа, которые все время улыбались и вообще выглядели веселее и спокойнее, чем люди, с которыми мы встречались в Москве. В них было больше открытости и сердечности. Это были крупные мужчины, почти все — блондины с серыми глазами. И у них была машина, чтобы отвезти нас в Киев. Наверное, в свое время это был очень красивый город. Киев гораздо старше Москвы. Это «мать русских городов». Поставленный на холме у Днепра Киев сейчас спустился и вниз, в долину. Некоторые из его монастырей, крепостей и церквей были построены еще в XI веке. Когда-то здешние земли были любимым место отдыха русских царей, и здесь находились их летние дворцы. Киевские монастыри были известны по всей России, Киев был религиозным центром, а теперь он почти весь лежит в руинах. Здесь фашисты показали, на что они способны. Учреждения, библиотеки, театры, даже цирк – все было разрушено огнем и взрывами. Сожжен университет, лежат в руинах школы. Это было не сражение, а безрассудное уничтожение всех культурных заведений города и почти всех красивых зданий, которые строились в течение веков. Здесь в полной мере поработала немецкая «культура». И одним из немногих проявлений справедливости в мире является то, что теперь немецкие военнопленные помогают расчищать руины, в которых город лежит по их вине. Нашим украинским гидом был Алексей Полторацкий, крупный мужчина, немного прихрамывавший из-за раны, полученной под Сталинградом. Этот украинский писатель обладал прекрасным знанием английского языка, большим чувством юмора, от него исходили теплота и дружелюбие. На пути к нашей гостинице мы – как, впрочем, и наши хозяева – заметили, что украинские девушки очень красивы. В основном это блондинки с прекрасными, женственными фигурами. У них есть шарм, они плавно раскачиваются при ходьбе, и они улыбчивы. Несмотря на то что одеты они были не лучше, чем московские женщины, нам показалось, что они умеют лучше носить одежду. Хотя Киев разрушен гораздо сильнее Москвы, люди здесь не выглядят мертвецки усталыми, как в столице. Они не сутулятся при ходьбе, у них расправлены плечи, они смеются на улицах. Конечно, все это может объясняться местными особенностями: ведь украинцы отличаются от русских, это отдельный славянский народ. В большинстве своем украинцы говорят и читают по-русски, но у них свой язык, который ближе к южнославянским языкам, чем к русскому. Многие украинские слова, в частности сельскохозяйственные термины, звучат так же, как в венгерском языке, а другие имеют параллели с чешским языком. В гостинице «Интурист» наши украинские хозяева устроили нам великолепный обед. Там были свежие спелые помидоры и огурцы, маленькие маринованные рыбки, черная икра и водка. Нас угощали маленькими жареными рыбками, выловленными в Днепре, и бифштексами, прекрасно приготовленными с украинскими травами. Мы пили вино из Грузии и ели украинские колбасы, которые оказались очень вкусными.

Эти люди были чрезвычайно доброжелательны. За обедом они весело поведали нам об американце, который приезжал в Киев с какой-то международной делегацией. Вернувшись в Америку, рассказывали они, этот человек написал ряд статей и книг об Украине. Но что их позабавило – он мало что узнал о ней. По их словам, он редко выходил из своего гостиничного номера, ничего не видел и, наверное, мог написать свои книги, вообще не выезжая из Штатов. Украинцы рассказывали, что его книги были полны неточностей. Они даже получили письмо от его шефа, который спрашивал, действительно ли все было так, как тот пишет. Сейчас украинцы в основном были обеспокоены тем, что в Америке могут поверить этому человеку, который теперь считается специалистом по Украине. Они рассказывали со смехом, как однажды вечером на улице, возле отеля, где он ужинал, прозвучал сильный выхлоп какой-то машины. Гость отпрянул от окна с криком «Это большевики! Они расстреливают заключенных!» Наверное, говорили украинцы, он сам до сих пор в это верит.

Проходя по пешеходному мосту над дорогой, мы увидели внизу автобусную остановку. А перед автобусом шла схватка с участием женщины – лучший бой, который мы видели за последнее время. Русские правила организации очередей почти не знают исключений. Чтобы попасть в трамвай или в автобус, каждый человек должен постоять в очереди. Нет, исключения из этих правил, конечно, есть: не должны стоять в очереди беременные женщины, женщины с детьми, очень пожилые люди и инвалиды – они проходят первыми. Но все остальные должны стоять в очереди! Оказалось, что на остановке под нами кто-то пролез вперед без очереди, и на него сразу напала разъяренная женщина, требовавшая, чтобы он вернулся туда, где стоял. Человек упрямо оставался на своем новом месте. Подошел автобус, и человек вошел в него. Но не тут-то было: женщина нырнула вслед за ним, вытащила мужчину и заставила его вернуться на свое место в очереди. Она была в ярости, а люди, стоявшие в очереди, хвалили ее за то, что она вытащила мужчину из автобуса и вернула на его место в очереди. Это был один из немногих примеров насилия, которые мы видели на протяжении всей нашей поездки. В основном люди здесь демонстрируют невероятное терпение в общении друг с другом. 

Вечером мы пришли на ужин страшно уставшими, потому что очень мало спали, так что наша страсть к водке начала быстро стихать, пока не исчезла полностью. Наши хозяева о многом собирались нас расспросить. Они хотели больше знать об Америке, о ее масштабах, культуре, политике. Тут мы начали понимать, что Америка – это очень сложная страна для простых объяснений. Начать с того, что в ней есть много такого, чего мы сами не понимаем. Но мы объяснили, как устроена у нас власть – каждая ее часть контролируется другой частью. Мы попытались объяснить нашу боязнь диктатуры, наш страх перед предоставлением лидерам слишком большой власти. Мы разъяснили, что наша система устроена так, чтобы никто не получал слишком много власти, а если бы он ее получил, то не смог бы долго сохранять. Мы согласились с тем, что из-за этого наша страна развивается медленнее, но такой подход, безусловно, позволяет ей работать более уверенно. Они задавали вопросы о заработной плате, об уровне жизни, о том, как живет трудящийся человек. Есть ли у простых людей машины? В каких домах они живут? Ходят ли их дети в школу и в какие школы? 

Они говорили об атомной бомбе и о том, что они не боятся ее. Сталин сказал, что атомное оружие никогда не будут использовать в военных целях, и они доверяют его словам.

 А один человек заявил, что все, что может бомба, – это разрушать города.

 – Но наши города уже разрушены, – продолжал он. – Что еще тут можно сделать? И если к нам вторгнется враг, то мы сумеем защитить себя так же, как мы справились с фашистами. Мы будем биться в снегу, в лесах, в полях… 

Они с тревогой говорили о войне, потому что хлебнули ее в полной мере.

 Они спрашивали:

 – Могут ли США напасть на нас? Неужели нашему поколению придется снова защищать свою страну? 

Мы отвечали:

 – Нет, мы не думаем, что Соединенные Штаты на вас нападут. Мы не знаем, но нам никто об этом не говорил, мы не думаем, что наши люди хотят на кого-то нападать. 

Мы поинтересовались, откуда им стало известно, что мы могли бы напасть на Россию. Ну, отвечали они, мы это узнаем из ваших газет. Некоторые ваши газеты постоянно пишут о нападении на Россию, а некоторые – о том, что они называют превентивной войной. А для нас, говорили они, превентивная война – это такая же война, как и любая другая. Мы успокоили их тем, что не верим в то, что пишут эти газеты, и что обозревателей, которые говорят только о войне, нельзя считать истинными представителями американского народа. Мы не думаем, что американский народ хочет с кем-то воевать. И тут посыпались старые, старые вопросы, которые всегда возникают в таких беседах:

 – Тогда почему ваше правительство не возьмет под контроль эти газеты и тех людей, которые говорят о войне?

 И нам пришлось снова, как и много раз до этого, объяснять, что мы не верим в контроль над печатью. Мы считаем, что правда все равно победит, а контроль просто загоняет проблемы внутрь. Мы предпочитаем давать этим людям возможность до конца дней своих открыто говорить и писать о своей позиции, нежели загонять их в подполье, где они будут изливать свой яд тайно. Здесь тоже пишут много недостоверного об Америке, потому что у русских тоже есть свои «желтые» журналисты. Да, у них тоже есть корреспонденты, которые пишут, мало что зная о своем предмете, которые идут в атаку с пишущей машинкой наперевес. Глаза у нас слипались, мы просто умирали от усталости и в конце концов были вынуждены извиниться и отправиться спать. Сегодня я очень много ходил, и недавно сломанное колено начало нестерпимо болеть. Мышцы сзади натянулись, как веревки, и я едва смог наступить на ногу. Ненавижу лежать, но тут мне пришлось на некоторое время прилечь. Перед сном мы еще немного поговорили. Если между Россией и Соединенными Штатами начнется война, то эти люди будут считать нас злодеями. В силу пропаганды ли, страха ли или еще по какой-либо причине, но если начнется война, они будут обвинять нас. Они говорят только о вторжении в свою страну, и они боятся этого вторжения, потому что у них уже был такой опыт. Снова и снова они спрашивают нас:

 – Нападут ли США на нас? Отправите ли вы свои бомбардировщики, чтобы уничтожать нас?

 И никогда никто не говорит: «Мы пошлем наши бомбардировщики» или «Мы вторгнемся…».

Я проснулся рано и стал дописывать свои заметки. Нога задеревенела так, что я не мог на нее наступить. Я сел за стол у окна и стал наблюдать за людьми. Движением на улице управляла девушка-милиционер; она была в сапогах, синей юбке, белом кителе с форменным поясом и в маленьком кокетливом берете. Черно-белой полосатой палочкой она направляла потоки военных грузов. Красотка!

Мы прошли через взорванный и разрушенный центр города на то место, где после войны были повешены служившие фашистам садисты. В музее нам показали планы нового города. Мы все больше понимали, как жизненно важна для русских вера в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Модель нового города была выполнена в гипсе. Грандиозный, сказочный город предстояло построить из белого мрамора — классические линии, огромные здания, колонны, купола, арки, гигантские мемориалы — все будет из белого мрамора. Директор музея направлял указку на разные здания. Здесь будет Дворец Советов, а здесь — музей. Как же без музея? Капа говорит, что музей — это церковь русских. Им нравятся величественные и богато украшенные здания. Они любят помпезность. В Москве, где нет никакой нужды в небоскребах, поскольку город стоит на равнине и просторы здесь практически бескрайние, тем не менее планируется строительство высотных зданий в нью-йоркском стиле, хотя, повторю, в отличие от Нью-Йорка в этом нет необходимости. Они возводят свои города медленно, с упорством муравьев. А пока приходится жить среди руин, среди разбитых и разрушенных домов, люди — мужчины, женщины и даже дети — идут в музей, чтобы посмотреть на гипсовые города будущего. В России всегда думают о будущем. Об урожае будущего года, об удобствах, которые будут через десять лет, об одежде, которую очень скоро сошьют. Если какой-либо народ и научился жить надеждой, извлекать из надежды энергию, то это русский народ.

Вечером мы пошли в театр на пьесу «Гроза», драму XIX века, поставленную в манере того времени. Постановка была странной и старомодной, как, впрочем, и сама пьеса. Нам было непонятно, почему надо было давать именно эту пьесу, но она ставилась на украинском языке, а им нравится все свое. Главная героиня была очень красивой. Немного похожая на Катарину Карнелл, она на сцене была заметнее других. Речь в пьесе шла о молодой женщине, которая оказалась под каблуком у властной свекрови. Эта молодая женщина влюбилась в образованного молодого человека и пошла к нему на свидание в сад, хотя и была замужем за другим. Мы увидели, что в саду она очень много говорила и лишь один раз разрешила молодому человеку поцеловать кончики ее пальцев. Но этот проступок оказался достаточно серьезным. В итоге она призналась в церкви в своем грехе, бросилась в реку и утонула. Нам показалось, что за позволение поцеловать кончики пальцев это слишком большое наказание. У пьесы был и сюжет второго плана: параллельно трагедии женщины разворачивалась комическая история ее горничной и любовника последней, местного мужлана. Это был обыкновенный традиционный спектакль, но публике он нравился. На перемену декораций ушло целых полчаса, поэтому когда героиня бросилась наконец в реку, было уже далеко за полночь. Нам показалось странным, что люди в зале, познавшие настоящую трагедию, трагедию вторжения, смерти и разорения, так сильно волнуются за судьбу женщины, которой поцеловали в саду пальцы.

В этот день, 9 августа, мы поехали в колхоз имени Шевченко. Потом мы стали называть его «Шевченко-1», потому что вскоре посетили другой колхоз имени Шевченко, тоже названный в честь любимого украинского национального поэта. На протяжении нескольких миль дорога была вымощена, но потом мы повернули направо и поехали уже по полностью разбитой грунтовке. Мы ехали через сосновые леса по равнине, где шли ожесточенные бои – их следы виднелись повсюду. Многие сосны были иссечены и разбиты пулеметным огнем. Траншеи, пулеметные гнезда, даже сами дороги были искромсаны гусеницами танков и изрыты артиллерийскими снарядами. Тут и там валялись ржавые останки военной техники, сожженные танки и сломанные грузовики. За эту землю сражались, ее покинули, но потом постепенно, дюйм за дюймом, все же отвоевали ее у врага. Колхоз «Шевченко-1» никогда не относился к числу лучших, потому что земли имел не самые хорошие, но до войны здесь была вполне зажиточная деревня с 362 домами, где проживало 362 семьи. В общем, это было вполне преуспевающее предприятие. После ухода фашистов в деревне осталось восемь домов, да и те без крыш – их сожгли. Людей разбросало, многие из них погибли, мужчины ушли партизанить в леса, и одному богу известно, как выживали осиротевшие дети.

Село потеряло на войне пятьдесят мужчин призывного возраста и еще пятьдесят людей разных возрастов; многие получили увечья и стали калеками. У некоторых детей не было ног, другие потеряли зрение. И село, которое чрезвычайно нуждалось в рабочих руках, старалось каждому дать посильную работу. Все калеки, которые могли хоть что-то делать, были поставлены на работу. Участвуя в жизни хозяйства, они чувствовали себя нужными, и поэтому подавленных среди них было немного. Эти люди не унывали. Напротив, они много смеялись, шутили, пели. В хозяйстве выращивали пшеницу, просо и кукурузу. На местных легких песчаных почвах хороший урожай давали огурцы, картофель, помидоры и подсолнечник; крестьяне получали много меда. Здесь очень широко используется подсолнечное масло. Сначала мы попали на поле, где женщины и дети собирали огурцы. Люди были поделены на бригады, которые конкурировали друг с другом: кто больше соберет огурцов. Женщины рядами шли по полю, смеялись, пели песни и перекрикивались друг с другом. На них были блузки, длинные юбки и платки, но все были босыми – обувь пока представляла собой слишком большую ценность, чтобы выходить в ней в поле. На детях были только штаны, и их маленькие тельца под летним солнцем стали коричневыми. По краям поля в ожидании грузовиков лежали кучи собранных огурцов. Маленький мальчик по имени Гриша, который носил живописную шляпу из болотной травы, подбежал к своей матери и удивленно воскликнул: 

– А эти американцы такие же люди, как мы! 

Фотоаппараты Капы вызвали сенсацию. Женщины сначала покричали на него, но потом стали поправлять платки и блузки, как это делают женщины во всем мире перед тем, как сфотографироваться.

Среди них была одна обаятельная и очень смешливая женщина. Капа захотел сделать ее портрет. Крестьянка оказалась острой на язык. 

– Я не только очень работящая, я уже дважды вдова, и многие мужчины теперь меня просто боятся, – заявила она, потрясая огурцом перед фотоаппаратом Капы.

 – Так, может, теперь за меня пойдешь? – спросил Капа. 

Она откинула голову назад и захохотала:

 – Нет, ты посмотри на него! Я тебе так скажу: если бы бог перед тем, как создать мужика, посоветовался с огурцом, то на свете было бы куда меньше несчастных баб.

 Все просто покатились со смеху.

До войны Сталинград был большим городом с многоквартирными домами, а теперь их не стало, за исключением новых домов на окраинах. Но ведь люди должны были где-то жить – вот они и жили в подвалах домов, в которых раньше были их квартиры. Так, из окон нашей комнаты мы наблюдали, как из-за большой груды обломков неожиданно появлялась девушка, на бегу в последний раз проводившая по волосам расческой. Опрятно и чисто одетая, она пробиралась через сорняки, направляясь на работу. Как это удавалось женщинам, мы не понимали, но они, живя под землей, ухитрялись опрятно выглядеть и сохранять гордость и женственность. Хозяйки выходили из своих укрытий в белых платочках и с корзинками в руках шли на рынок. Все это казалось странным и героическим шаржем на современную жизнь.

Ближе к вечеру к нам зашел полковник Денченко. Он спросил, не хотим ли мы осмотреть район, где шла битва за Сталинград. Полковнику было около пятидесяти, это был человек приятной наружности с бритой головой. Он носил белый китель с ремнем, его грудь украшало множество наград. Он повозил нас по городу и показал, где удерживала позиции 21-я армия и где ее поддерживала 62-я армия. Он привез с собой карты военных действий, показал нам точное место, где были остановлены немцы и за которое они уже не прошли. На этой черте стоит «дом Павлова», который превратился в национальную святыню и, наверное, останется таковой в истории. «Дом Павлова» – это жилой дом, назван он так в честь сержанта Павлова. Павлов и девять его соратников удерживали этот жилой дом пятьдесят два дня, несмотря на то что противник использовал все возможные средства, чтобы этот дом захватить. Немцы так и не взяли «дом Павлова», как не захватили они и самого Павлова. Дальше этого дома захватчики не прошли. Полковник Денченко привез нас к реке и показал, где под крутыми берегами стояли русские и откуда их не могли выбить немцы. Повсюду лежали груды заржавевшего оружия, с которым пришли сюда фашисты. Сам полковник был родом из Киева, у него были светло-голубые глаза, как у большинства украинцев. Ему было пятьдесят лет, а его сын погиб под Ленинградом.

СССР. Сталинград. 1947. Полковник Денченко.

Во второй половине дня мы вышли на площадь у реки с небольшим парком. Там, под большим каменным обелиском, стоявшим среди клумбы с красными цветами, похоронено множество защитников Сталинграда. Народу в парке было мало: одна женщина сидела на скамейке, а маленький мальчик лет пяти-шести стоял у ограды обелиска и смотрел на цветы. Он стоял у ограды так долго, что мы попросили Хмарского поговорить с ним. Хмарский обратился к нему по-русски:

 – Что ты здесь делаешь? 

И мальчик будничным голосом ответил:

 – Я к папке пришел. Я каждый вечер к нему прихожу. Здесь не было ни пафоса, ни сентиментальности. Это была просто констатация факта. Женщина на скамейке взглянула на нас, кивнула и улыбнулась. А потом женщина с мальчиком пошли через парк обратно в разрушенный город…

Москва пребывала в состоянии лихорадочной деятельности. Многочисленные бригады развешивали на зданиях гигантские плакаты и портреты национальных героев – они занимали целые акры. Мосты обрамляли гирлянды электрических лампочек. Кремлевские башни, стены и даже зубцы стен тоже были усыпаны лампочками. Каждое общественное здание подсвечивалось прожекторами. На всех площадях были сооружены танцевальные площадки, а кое-где стояли маленькие киоски, похожие на сказочные русские домики – здесь продавали сладости, мороженое и сувениры. 

Сначала мы не могли понять, почему, но потом до нас дошло: на улицах почти не слышно смеха, а люди редко улыбаются. Люди ходят, вернее, торопливо шагают, понурив голову, – и они не улыбаются. Может быть, это происходит из-за того, что они много работают, или из-за того, что им далеко добираться до места работы. Так или иначе, на улицах царит ужасная серьезность. Может быть, так было здесь всегда – мы не знаем.

На  половину вопросов о русских товарищам ответил журналист, который жил у нас в СССР давно:

Поздно вечером мы попали в гости к одному американскому корреспонденту в Москве. Он давно жил в России, хорошо говорил и читал по-русски. Корреспондент рассказал нам множество историй о трудностях содержания дома в современной России. Как и в гостиничном деле, многие проблемы возникают здесь из-за неэффективности бюрократической машины: огромное количество регистрационных записей и запутанная бухгалтерия делают невозможным любой ремонт. После ужина он снял с полки одну книгу.

 – Послушайте вот это, – произнес он и стал медленно читать, переводя с листа с русского на английский. Перевод звучал приблизительно так (привожу не дословно и без особенностей стиля, но достаточно точно по содержанию): 

«Русские очень подозрительно относятся к иностранцам; за последними постоянно надзирает тайная полиция. Она отслеживает каждый их шаг и докладывает о нем властям. Ко всем иностранцам приставлены агенты. Кроме того, русские не принимают иностранцев у себя дома и, похоже, боятся с ними даже разговаривать. Письмо, посланное в правительство, обычно остается без ответа, не дают ответа и на последующие письма. Если же человек становится докучлив, то ему говорят, что официальное лицо уехало из города или болеет. Иностранцы получают разрешение поездить по России только после великих хлопот, и во время путешествий за ними так же пристально следят. Из-за этой всеобщей холодности и подозрительности иностранцы, приезжающие в Москву, вынуждены водить знакомство исключительно друг с другом».

 Там было еще много написано в том же духе. Дочитав отрывок, наш друг хитро взглянул на нас и спросил:

 – Ну, что вы обо всем этом думаете? 

– Это вряд ли пропустит цензура, – ответили мы.

 Он засмеялся:

 – Написано в 1634 году! Это из книги Адама Олеария, которая называется «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно»… 

А вот послушайте отчет об одной «конференции», которая проходила в Москве. Он взял другую книгу и прочитал приблизительно следующее:

 «С русскими очень трудно вести дипломатию. Если кто-то предлагает план, они противополагают ему другой план. Их дипломаты не ездят по миру; в основном это люди, которые никогда не покидали Россию. Здесь русский, поживший во Франции, считается французом, а тот, кто жил в Германии, считается немцем, и дома им уже не очень-то и доверяют… …Русские дипломаты никогда не действуют напрямую. Они никогда не говорят конкретно, а ходят вокруг да около. Они долго подбирают слова, перекладывают их, меняют местами, и в конце концов любая конференция завершается всеобщей путаницей».

 – А это, – пояснил он, помолчав, – написал в 1661 году французский дипломат барон Августин Мейерберг. 

Такие цитаты в нашем положении очень успокаивают, ибо заставляют думать, что в этом отношении Россия, похоже, не сильно изменилась. Дипломаты из разных стран уже лет шестьсот сходят здесь с ума.

 Начались балетные спектакли, и мы ходили на них почти каждый вечер. Это был самый замечательный балет, который мы только видели. Спектакль обычно начинался в семь тридцать и продолжался до начала двенадцатого. Труппы были огромны. Конечно, коммерческий театр не может себе позволить содержать такой балет. Исполнение, репетиции, декорации и оркестр нужно субсидировать, без этого труппа не выживет. Окупить подобные пышные постановки только продажей билетов просто невозможно. 

Мы также сходили в Московский художественный театр и посмотрели пьесу Симонова «Русский вопрос». Может быть, мы чего-то не поняли, может быть, это была не лучшая постановка, но, на наш взгляд, пьеса шаржирована, актеры переигрывали, и спектакль получился далеким от реальности и стилизованным – а если одним словом, то напыщенным. Над персонажем, изображавшим американского издателя, американская аудитория просто покатилась бы со смеху, а представление русских об американских газетчиках лишь ненамного уступало фантазиям голливудского сценариста Бена Хехта. Но самое удивительное – эта пьеса имела бешеный успех, а нарисованные в ней картины жизни американских журналистов почти все зрители воспринимали абсолютно всерьез! Конечно, надо было бы посмотреть другие спектакли, другие постановки, чтобы понять, все ли они выполнены в такой манере, но у нас не было на это времени. Мы можем только сказать, что по нью-йоркским меркам «Русский вопрос» – это плохая пьеса. Сегодня господин Симонов, без сомнения, – самый популярный писатель Советского Союза. Его стихи все читают и знают наизусть. Его военные репортажи читали в России так же, как репортажи Эрни Пайла в Америке. Сам Симонов – очень обаятельный человек. Он пригласил нас в свой загородный дом. Простой, удобный домик, в котором он уединенно живет со своей женой, стоит посреди большого сада. Дом совсем не роскошный, в нем все очень просто. Мы прекрасно пообедали. Писатель любит хорошие машины, у него есть «Кадиллак» и джип. На столе – продукты из его сада, огорода, птичника. Нам показалось, что он живет хорошей, простой, комфортной жизнью. Конечно, у него есть враги – при такой популярности их просто не может не быть. Он любимец правительства, его много раз награждали, да и народ, в общем, его любит. Он и его жена обаятельны и добры. Нам они очень понравились. И, как это всегда бывает среди профессионалов, наша критика его пьесы никак не коснулась его личных качеств.

Напоследок мы старались увидеть в Москве все, что только можно. Мы забегáли в школы, мы разговаривали с деловыми женщинами, актрисами, студентами. Мы заходили в магазины, в которых за всем выстраивались очереди. Например, если объявлялась продажа грампластинок, то тут же выстраивалась очередь, и за пару часов пластинки распродавались подчистую. То же самое случалось, когда в продажу поступала новая книга. Нам показалось, что даже за те два месяца, которые мы здесь пробыли, люди стали лучше одеваться. Московские газеты объявили о снижении цен на хлеб, овощи, картофель и некоторые ткани. В магазинах все время было столпотворение, скупали буквально все, что предлагалось. Экономика Советского Союза, которая была почти полностью ориентирована на военную продукцию, постепенно переходила на продукцию мирного времени. Люди, которые были лишены потребительских товаров – как товаров первой необходимости, так и предметов роскоши,  – теперь стремились их купить. Когда в магазин завозили мороженое, очередь за ним выстраивалась на много кварталов. Продавца с ящиком мороженого моментально окружали, и его товар распродавался так быстро, что он не успевал брать деньги. Русские любят мороженое, и его им всегда не хватает.

Ну вот и все. Вот примерно за этим мы и ездили. Как и ожидалось, мы увидели, что русские – это тоже люди, и, как и все остальные, они очень хорошие. Те, с кем мы встречались, ненавидят войну, а хотят они того, чего хотят все: жить хорошо, со все большим комфортом, в безопасном мире. Мы знаем, что этот дневник не удовлетворит никого – ни истых левых, ни вульгарных правых. Первые скажут, что он антирусский, вторые – что он прорусский. Конечно, этот дневник несколько поверхностен, но разве он мог быть другим? Мы не будем делать никаких выводов, за исключением одного: русские люди похожи на всех других людей на Земле. Конечно, есть среди них и плохие, но хороших намного больше.

Если кому-то стало интересно — прочитать книгу в сносном переводе полностью можно здесь: https://disk.yandex.ru/i/QXOs0dlF_DZ-TA.

На мой взгляд — это самая честная книга о послевоенном СССР, написанная иностранцем. И вряд ли таких писателей как Стейнбек было много тогда. И я очень сомневаюсь, что столь объективно как журналист и как писатель кто-то может какую-либо страну и жизнь в ней (будь то США или Россия) описать в наши дни — без развесистой клюквы, оскорблений, шовинистических шуток и так далее.

Стейнбек горя людского видел много и в своей стране, во время Великой Депрессии (возможно поэтому он так качественно и писал про нас). О том, что происходило в сельской местности тогда — читать «Гроздья гнева».

Если Джон Стейнбек, ставший в 1962 году Нобилевским лауреатом по литературе, и умер своей смертью в 1968 году, то у Роберта Капы (настоящее имя — Эндре Эрнё Фридман) судьба была несколько иной.

Он и до Второй Мировой войны  являлся заместителем боженьки по искусству фото.

Например, именно он сделал самое известное фото Испанской войны - смертельно раненый солдат-республиканец:

Он же был одним из первых фоторепортёров на пляже "Омаха" в Нормандии в 1944 году:

Был он и на Арабо-Израильских войнах, и в разрушенной Варшаве.
А погиб замечательный фотограф, журналист и гуманист в Индокитае в 1954 году, подорвавшись на противопехотной мине, когда сошёл на обочину дороги и хотел сделать очередное фото.

Фотографии можно увидеть здесь: https://vk.ru/album-10832246_185520676

Благодарю за внимание!