Игорь Трумен: как написать историю человечества от лица осла

  Сегодня я попытаюсь поговорить о Игоре Трумене https://author.today/u/the5 Это сетевой автор, и слово «сетевой» здесь существенно. Не в том смысле, что он просто публикуется в интернете, сегодня это делают почти все, а в том, что сама природа его письма чрезвычайно интернетна: он мыслит коротким замыканием между высоким и низким, между библейским сюжетом и бытовой нелепостью, между философией и каламбуром. Его эстетический принцип можно сформулировать приблизительно так: если человечество слишком долго считало что-нибудь священным, попробуем посмотреть на это глазами существа, которое вообще не знает, что такое священное.

  И вот здесь появляется осел, и не просто осел, а рассказчик «Богослова» - романа, в котором история Христа пересказывается через восприятие животного. Историки обнаруживают рукопись, написанную от лица осла Франциска, по прозвищу Лео. Уже само устройство этой рамки говорит нам почти все о методе Трумена: великое событие должно быть уменьшено до человеческого масштаба, а человеческий масштаб до масштаба бытового. Но здесь важно не ошибиться, Трумен не просто «стебется над религией», это было бы слишком легко. Сатирическая литература вообще начинается там, где автор перестает смеяться над предметом и начинает смеяться над способом, которым этот предмет воспринимают. В данном же случае объектом сатиры становится не вера, объектом сатиры становится человеческая потребность верить в собственную интерпретацию. И вот тут Трумен неожиданно оказывается в длинной литературной традиции. Вспомним средневекового юродивого, вспомним Свифта, Рабле, вспомним Гоголя, у которого человек почти всегда оказывается крупнее себя самого, но меньше собственной должности. Вспомним Булгакова, который понял, что о метафизике иногда лучше всего рассказывает нечистая сила. И, наконец, вспомним Монти Пайтона, коллективного "автора", который давно доказал, что святотатство бывает интеллектуальной формой благоговения. Трумен работает где-то в этой зоне, только его инструмент не абсурд сам по себе, его инструмент серьезность, с которой абсурд объясняется. Это принципиальная вещь. Если написать: «Хождение по воде это смешно», то получится анекдот, а если написать: «Хождение по воде произошло потому, что рыбак стоял на доске для серфинга, а наблюдатели неправильно поняли происходящее», возникает уже не просто шутка, а альтернативная рационализация мифа. То есть, Трумен делает нечто очень характерное для современной сатиры, он не уничтожает миф, а предлагает ему конкурирующую версию. И тут обнаруживается главный парадокс его письма, ибо он пишет абсурдистски, но мыслит почти научно, и его персонажи живут в мире, где все невероятное необходимо объяснить. Поэтому в «Богослове» возникают историки, архивы, эксперименты, рациональные комментарии. Даже нелепость должна иметь внутреннюю причинность. И это очень современный тип юмора. Средневековый человек объяснял чудо чудом, а современный человек объясняет чудо статистикой, архивом, психологией, медициной, нейрофизиологией. Но потребность одна и та же: нам жутко невыносимо, когда мир не объяснен. Трумен, как мне кажется, смеется именно над этим. И поэтому осел в «Богослове» оказывается не просто смешным животным. Он выполняет функцию литературного прибора. Человек рассказывает о мире слишком человечески. Осел рассказывает о человеке и человек внезапно становится странным. Это старейший сатирический трюк. Чтобы увидеть человека, иногда нужно стать не человеком. Свирепая собака у Салтыкова-Щедрина, лошадь у Толстого, марсианин в фантастике, ребенок в сказке... Все это способы посмотреть на человечество сбоку. Трумен выбирает осла и выбор прекрасен именно потому, что осел традиционно находится где-то между священным и смешным. Он может присутствовать в библейском контексте, но в бытовом сознании остается животным, которое не принято назначать профессором теологии. А Трумен назначает, и, тем самым, производит литературный переворот: если осел способен философствовать о человеке, то, возможно, человек слишком высокого мнения о своей философии. Есть еще одна особенность Трумена его любовь к каламбуру. И здесь его одновременно хочется похвалить и предостеречь.

  Когда автор научился шутить, он начинает шутить даже тогда, когда персонажу следовало бы замолчать. Когда автор научился придумывать метафоры, он начинает украшать ими даже похороны. Когда автор обнаружил собственный голос, возникает страшный соблазн проверять его каждую минуту. Трумен иногда поддается этому соблазну, но именно поэтому его тексты интересны. Потому что у него есть не просто чувство юмора. У него есть избыток чувства юмора, а избыток это уже художественная проблема. Иными словами, Трумену иногда нужно не научиться писать смешнее, а научиться вовремя переставать быть смешным. Это чрезвычайно сложный навык. Шутка это напряжение. Тишина после шутки тоже напряжение. Если шутка следует за шуткой, читатель перестает смеяться и начинает видеть конструкцию. А литература живет именно в промежутке между конструкцией и жизнью.

  Но самое интересное начинается там, где Трумен выходит за пределы «Богослова». В других текстах он обращается к ужасу, телесному гротеску, эротике, фантастике. Например, «Васильки» заявлены как сочетание эротики, ужасов, социального реализма и body horror. На первый взгляд это уже совершенно другая территория, но на самом деле та же самая. Потому что тело для Трумена выполняет ту же функцию, что и осел. Тело разрушает пафос. Человек может сколько угодно говорить о духовности, свободе, морали и общественном устройстве, но у него есть желудок, кожа, половые органы, кишечник, страх смерти и необходимость время от времени заниматься совершенно не философскими делами. Именно поэтому гротеск так хорошо работает в сатире. Он возвращает человека из небес на землю. А Трумен, кажется, вообще заинтересован именно в этом возвращении. Его персонаж сначала объявляет себя великим. Потом обнаруживает физиологию. Потом случайность. Потом собственную глупость. И наконец становится человеком.

  Отдельно следует сказать о его литературном отношении к самому писателю. В этом отношении чрезвычайно показателен «Величественный скарабей», текст, построенный вокруг метафоры писателя как существа, которое катит перед собой собственное произведение. Писатель производит текст, текст производит писателя, писатель потом пытается понять, зачем он все это написал, читатель объясняет ему, критик объясняет читателю, а через пять лет кто-нибудь находит старый отзыв и объясняет критику, что он ничего не понял. Так литература превращается в производство интерпретаций, и, пожалуй, именно здесь Трумен особенно органичен как сетевой автор. Потому что интернет-литература вообще живет не только произведениями, она живет комментариями, рецензиями, спорами, самопрезентацией, обратной связью, конкурсами, публичным обсуждением. Автор уже не сидит в кабинете, ожидая посмертного собрания сочинений, нет, он находится внутри собственной рецепции, он видит, как его текст читают, и может тут же ответить. Поэтому сетевой автор сегодня это несколько иной литературный тип, это автор плюс собственный критик, автор плюс собственный издатель, автор плюс собственный маркетолог. И иногда автор плюс собственный тролль.

  Трумен, судя по его присутствию на Author.Today, существует именно в этой экосистеме. И это тоже объясняет его стиль. Он пишет не в пустоту, он пишет в пространство мгновенной реакции. Но, все-таки, главное в Трумене не шутка и даже не абсурд, главное - сомнение в очевидном. Его литературный герой почти всегда оказывается внутри конструкции, которую все вокруг принимают за естественную: религия, героический сюжет, любовь, тело, литература, история, авторитет. И Трумен спрашивает: а почему? почему именно так? а что будет, если поменять точку зрения? а что если посмотреть снизу? а что если рассказать историю не от имени героя, а от имени того, кто стоял рядом? а что если величественное событие оказалось бытовой ошибкой? И вот это уже не просто юмор, это фундаментальный литературный жест. Смена оптики. Литература вообще начинается со смены оптики. Дон Кихот видит рыцарский роман и мир становится рыцарским романом. Гоголь видит Петербург и Петербург становится кошмаром. Кафка видит человека и человек превращается в насекомое. Трумен видит историю и история начинает говорить голосом осла. Разница только в масштабе. Поэтому Игоря Трумена было бы неправильно определять исключительно как «юмористического писателя». Юмор у него не жанр, юмор - способ познания. Это совсем разный вещи, как мне думается. Юмористический писатель хочет, чтобы вам было смешно, абсурдистский писатель хочет, чтобы после смеха вам стало немного неуютно, потому что вы вдруг обнаружили: смешным оказался не персонаж. Смешным оказались ваши представления о нем. А потом еще страшнее: вы обнаружили, что смеетесь над собой. И вот в этот момент начинается настоящая литература.

  Перед нами не отшлифованный памятник, перед нами Игорь Трумен. Перед нами писатель, который нащупывает собственный способ смеяться над миром. А собственный способ смеяться вещь чрезвычайно серьезная. Потому что человек смеется не над тем, что считает неважным. Человек смеется там, где ему страшно. Трумен смеется над религией, потому что его интересует вера. Смеется над телом, потому что его интересует человек. Смеется над писателем, потому что его интересует литература. Смеется над историей, потому что его интересует память. И наконец, смеется над абсурдом, потому что, возможно, подозревает нечто неприятное: что абсурд - это не противоположность реальности, это один из ее наиболее точных способов говорить о себе. Знаете, у меня есть интересные подозрения. Мне хочется поделиться этими подозрениями. Если получится так, что однажды литературоведение будет составлять историю русской сетевой прозы первой четверти XXI века, Игорь Трумен окажется интересен как автор, который попытался проверить одну старую гипотезу: что если снять с мира весь его торжественный грим, то под ним окажется не трагедия и не комедия. Под ним окажется осел. И, возможно, именно он лучше всех понимает, что происходит.