Субботний отрывок

Снова к флешмобу   от Марики Вайд отрывок из вчерашней главы.

Отрывок из романа, пронизанный духом субботы  

Декабрь 1173 года, Иерусалим, особняк Ибелинов на Давидовой улице.

Действующие лица: братья Ибелины, Бодуэн и Балиан, Эмери де Лузиньян — недавно из Пуату, паломник Деше — гольярд, то есть студент, Эскива — дочь Бодуэна, рыцари.

Все прошли в трапезную и сели за стол, уставленный разнообразными яствами. К каждому подошёл слуга, держа в руках чашу, в которой плескалась вода с ароматом роз и плавали цветочные лепестки.

Эмери принял из рук кравчего такую чашу и с наслаждением отхлебнул прохладной чистой воды. Тут же послышалось хихиканье, и молодой человек со стыдом понял, как он ошибся. Оба брата и девицы Ибелин, и даже простоватые на вид рыцари с изяществом, говорившем о немалом опыте, омыли свои руки в чашах с розовой водой, после чего слуги подали им отрезы вышитой ткани отереть их.

Эмери попытался сделать то же самое, порядком измочился, но справился. При этом он заметил, что другой северянин за столом, похожий на клирика, оказался куда умнее, чем юный Лузиньян, и не успел опозориться подобным образом. Когда закончили мыть руки, сир Балиан с большим чувством прочитал Pater Noster, все в один голос сказали: «Amen», — и лишь после этого приступили к трапезе.

Юный пуатевенец не первый раз за время своего пребывания в Утремере («земля за морем», т.е. государства крестоносцев) пробовал местные кушанья, однако впервые он употреблял их настолько изысканно приготовленными.

Те же тонкие лепёшки, что подавались здесь повсюду, в доме Ибелинов были необыкновенно нежными и белыми. То же рубленое мясо, которое тут ели во всех видах и формах, имело восхитительный аромат и сочилось сладчайшим соком.

Перед каждым стояли крошечные серебряные мисочки со специями, соусами и закусками, в которые требовалось макать хлеб и мясо. Эмери никогда в жизни не видел, чтобы на одного человека приходилось столько еды и посуды.

А подогретое вино с пряностями! А засахаренные орехи и фрукты! А горячий харруб (отвар из стручков рожкового дерева) — густой, пряный, цвета тёмного мёда, — от которого у шевалье вдруг прояснилось в голове и вернулась бодрость.

«Я тоже хочу так жить! — твердил себе юноша, когда вновь принесли воду для омовения рук. — Хочу есть эту вкуснейшую еду с серебряной посуды! Хочу сидеть на мягких скамьях и глядеть на красивые ковры. Хочу женщину холёную и сладкую, как эта Эскива. Чтобы мыла мне ноги и волосы розовой водой, а я буду каждый день драть её по дюжине раз на мягкой постели! Наверняка и постели здесь не хуже, чем эти бархатные скамьи. Я покорю этот мир, или не будь я Эмери де Лузиньян! Вы все когда-нибудь поклонитесь мне!..»

Сытный обед закончился, и мужчины переместились в кабинет, где слуга воскурил какую-то смесь с чудным запахом. Сладкий дым вдыхали по очереди через серебряную трубочку. Братья говорили о каких-то своих делах.

— Мадам Ришильда требует себе в Рамлу нового кастеляна взамен старого Буше, — сообщил Балиан.

— Наверное, кого-то особенного? — томно поинтересовался Бодуэн.

— Она желает, чтобы ты прислал к ней сеньора Карнабо в вечное рабство, — усмехнулся барон.

Упомянутый рыцарь смутился так, что его нос и уши стали пунцовыми.

— Ну и вкус у мадам Ришильды, право слово! Однако же, просьба жены для меня закон, если эта просьба не заставляет меня находиться при ней... Карнабо, согласны ли вы быть кастеляном моей супруги, пока смерть или плен не разлучат вас? — иронично осведомился Бодуэн.

— Напрасно вы так, господин граф, — печально ответил сир Жиль и хотел ещё что-то добавить, но смолчал и лишь махнул рукой.

— Я понимаю! Прости, дружище, я не со зла. Отправляйся хоть завтра, но лучше отдохни. У меня здесь накопилось немало всяких прелестных вещиц, которые мадам Ришильда непременно оценит. Не забудь захватить их, когда будешь выезжать. И письмо для неё от меня... Кстати, что за достойный мэтр прибыл с вами?

— Это Деше, он же Теодрик из Гаммонии, — представил пилигрима Балиан. — Обычно он весьма словоохотлив, но сейчас то ли устал, то ли стесняется...

— Чем вы намерены заняться в Святом Городе, любезный Теодрик?

— Я прибыл в паломничество, дабы обрести веру и духовное зрение, которые были утеряны мной за время моей школярской жизни, — поведал Деше.

— Так вы учились в университете? Где именно, позвольте узнать?

— В достославной Парижской школе!

— Как и наш друг Гийом, — заметил Бодуэн. — Когда к вам вернутся вера и духовное видение, но покинут презренные монеты, милости прошу вас поступить ко мне на службу! Мне как раз требуется опытный писарь со знанием латыни. Прежний — мой наставник и духовник — покинул этот мир, оставив меня без доброго совета и красивого почерка!

— Я с радостью, прекрасный сир! — восторженно отозвался Деше. — Где обычно проживает ваш писарь, господин граф?

— Он проживает у меня дома, дабы мне не посылать за ним всякий раз, когда мне вдруг понадобится его мудрость!

— Премного благодарен, мессир! Как говорили древние, «bis dat, qui cito dat!» («Вдвое даёт тот, кто дает быстро!» (лат.)) Ваше предложение мне сейчас как нельзя кстати!

Осчастливив таким образом гольярда, Бодуэн обратился к осоловелому от вина и кальянного дыма Эмери.

— Прекрасный шевалье, а любите ли вы бывать у девок?

— Как вам сказать, господин граф, — Лузиньян, даром, что пьяный, прекрасно помнил, сколько монет у него в кармане, ибо число «один» трудно забыть или с чем-либо спутать. — Я большой любитель прогуляться в росистой травке, но лишь там, где земля щедра без оплаты. Видите ли, я несколько стеснён в средствах...

— Ни о чём не беспокойтесь, мессир! — улыбнулся Бодуэн. — Поскольку вы недавно в наших краях, то я беру на себя все расходы.

— Позвольте заметить, господин граф, я тоже здесь недавно... — подал голос Деше. — Могу ли и я рассчитывать на подобную заботу?

Бодуэн расхохотался и хлопнул себя по коленке:

— Клянусь колокольчиками Святого Антония, я не напрасно нанял вас, Теодрик: вы парень не промах! Просящему дано будет. Что ж, остается решить, куда нам податься: к армянкам или к грациям?

— Это последнее звучит интригующе, — заметил гольярд тоном знатока. — Что за грации?

— Как говорят, сплошь заморские барышни, хотя я готов поспорить, что далеко не все. Тем не менее, место вполне приличное, и пить мне одну только воду десять дней, если мы не встретим там парочку прелатов, соревнующихся с канониками. Лично я, как уроженец этих мест, рекомендую употреблять всё местное, однако желание гостя — закон. Что вы скажете, шевалье?

Лузиньян обвёл присутствующих взглядом небесно-голубых глаз — не по годам серьёзным. О чём толкуют эти люди? Знают ли они, что безносая[3] шлюха берёт дешевле, а от воспеваемой в пасторалях пастушки смердит навозом? Что уродливую горбатую дочку мельника можно так мастерски уложить, что ни лица, ни горба не будет видно, особенно в темноте и если спину не гладить?.. Много ли знают о жизни те, кто всерьёз выбирает между одними здоровыми красивыми бабами и другими — такими же? Словно городская модница — между своими нарядами, собираясь на праздничную мессу.

— Мне всё равно, — честно признался Эмери. — Вы не представляете, господа, насколько мне всё равно...

— Балиан, Ренье, вы с нами? — обратился Бодуэн к своему брату и рыцарю де Бриссаку.

И тут выяснилось, что Циклопу не терпится навестить каких-то родственникам в Иерусалиме. Там же он и собирался остановиться на ближайшее время.

Балиан же был и вовсе краток:

— Ты знаешь мой обычай. Сегодня не тот день.

— Что ж, мессиры, тогда вперёд! — скомандовал Бодуэн. — Держитесь, грации, мы идём к вам!

[3]В те времена довольно распространенным наказанием для женщины за блуд было отрезание носа; так же могли обойтись и с проституткой, которая нарушила установленные правила оказания услуг, дабы уменьшить её привлекательность.