Под солнцем Арбинады

Два года назад я сделал короткую зарисовку начала фанфика по "Под одним солнцем"  Виктора Невинского и остановился.

Сегодня за два часа работы Алиса AI вот это написала.

Я очень жалею, что не могу это опубликовать как рассказ.

Солнце Хриса не знало снисхождения. Оно вставало через положенные двенадцать дней и заходило, когда ему полагалось, и ему было совершенно безразлично, ждёт ли кто-нибудь на этой мёртвой каменной глыбе спасения. 

Мы ждали. Ждали давно — так давно, что само ожидание стало привычным, как тяжёлый сон, от которого не умеешь проснуться.

Корабль с Церекса должен был прибыть через месяц после того, как мы закончили работу над Посланием. Затем — через два. Потом — через три. Мы перестали считать дни, когда их перевалило за сто.

Снабжение колонии тоже прервалось. Очередной корабль, доставлявший на Хрис запасы кислорода, пищи и энергии, не пришёл в назначенный срок. Не пришёл и следующий. Мэрс первым сказал вслух то, о чём остальные молчали.

Это случилось вечером — если можно назвать вечером на Хрисе тот мучительно медленно тянущийся промежуток, когда Солнце садится за горы и долгая хрисская ночь вступает в свои права. Мы собирались в салоне «Юл-3», как привыкли: трое с корабля и несколько человек с «Эльприса». Рииль, геолог станции, привёз очередную сводку о расходе кислорода — цифры были неутешительные. Запасы, рассчитанные на снабжение колонии раз в полгода, подходили к концу. Если в течение двух месяцев не поступит свежая партия, придётся всерьёз думать о переработке лунного грунта, а на это уйдёт столько энергии, что хватит лишь на поддержание жизни, и ничего больше.

Мэрс слушал молча, подперев голову рукой. Когда Рииль закончил, в салоне повисла тяжёлая тишина. Все ждали, что скажет Дасар — к нему все привыкли обращаться в трудных случаях, и он, кажется, привык к этому тоже. Но биолог молчал, задумчиво глядя в иллюминатор, где висел серп Арбинады — голубой, безмятежный, совершенно равнодушный к нашим бедам.

Первым заговорил Мэрс.

— Нам не пришлют корабля, — сказал он тихо, но в тишине салона эти слова прозвучали как удар.

Я вздрогнул. Дасар медленно повернул голову.

— Что вы сказали, Мэрс?

— Я сказал, что нам не пришлют корабля. Ни спасательного, ни транспортного. Ни теперь, ни потом.

— Вы с ума сошли! — Я привстал с кресла. — На Церексе знают, что мы здесь. Они не могут просто…

— Могут, — перебил Мэрс. — И, я боюсь, именно так и поступят.

Дасар нахмурился. Его лицо, обычно невозмутимое, приняло сосредоточенное выражение — так он выглядел, когда в лаборатории сталкивался с результатом, не укладывавшимся в привычную схему.

— Объяснитесь, — потребовал он сухо.

Мэрс обвёл нас взглядом. Кроме Рииля, в салоне находились .... и ..... 

Все смотрели на него.

— Наши власти на Церексе испугались, — сказал Мэрс с той спокойной уверенностью, которая всегда отличала его речь. — Испугались вирусов.

— Вирусов! — Дасар всплеснул руками. — Каких вирусов? Я нашёл средство! Антор выздоровел. Болезнь отступила. Я разработал препарат, который уничтожает вирусную культуру в крови за трое суток. Более того, я выделил компонент, который подавляет способность вируса к мутации — а именно мутация была причиной, почему все прежние препараты не действовали. Я сообщил об этом на Церекс в последней депеше. Они знают!

— Знают, — кивнул Мэрс. — И всё-таки не пришлют корабль.

— Почему же, по-вашему?

Мэрс чуть наклонился вперёд. Его руки, как всегда, были заняты — он машинально перекатывал между пальцами мелкий камешек, подобранный, видимо, на поверхности.

— Потому что они считают вирус неизлечимым. Или, точнее, не уверены в обратном. А неуверенность для бюрократа — основание достаточное. Представьте себя на их месте, литам Дасар. К вам возвращается экспедиция, половина которой погибла от неизвестной болезни. Вы придумали лекарство — но кто его проверял? На ком? На одном человеке, в условиях, которые нельзя назвать нормальными. Достаточно ли этого, чтобы разрешить посадку корабля с заражённым экипажем на поверхность Церекса? Вспомните, как действовал Кор. Он изолировал хрисскую станцию от вашей экспедиции, не дожидаясь никаких анализов. Он действовал на страхе, а не на знании. Власти на Церексе поступают так же, только масштаб другой.

Дасар слушал с каменным лицом. Я видел, что слова Мэрса задевают его — не потому, что были несправедливы, а потому, что были слишком справедливы.

— Но ведь я нашёл лекарство! — повторил он, и в голосе его впервые прозвучала не уверенность учёного, а отчаяние человека, которого не хотят слышать.

— Почему вы считаете, что это лекарство достаточно? — Мэрс произнёс это без нажима, словно между прочим, но именно эта его непринуждённость била сильнее всего.

— Потому что вирус побеждён. Антор передо мной — живое доказательство.

— Один человек, литам Дасар. Один. А на Церексе — миллиарды. Нужны ли им ваши доказательства, когда на кону стоит их безопасность? Они предпочтут пожертвовать нами.

Я молчал, слушая этот разговор, и внутри у меня всё сжималось. В словах Мэрса была жестокая логика — та самая логика, которую когда-то применял Кор, когда отправлял больных на смерть. Логика, против которой невозможно спорить и невозможно не протестовать.

— Нет, — сказал я наконец. — Нет, я не верю. На Церексе есть учёные, есть разумные люди. Они не могут просто бросить нас здесь.

Мэрс повернулся ко мне. В его взгляде не было ни упрёка, ни снисхождения — только спокойная печаль человека, который давно привык к тому, что разумные люди редко решают.

— Антор, — сказал он мягко, — вы ведь помните, как Церекс обходится с людьми, которые ему не нужны? Вы помните, что такое Хрис и зачем здесь мы все? Нас уже однажды бросили. Что мешает бросить ещё раз?

... молча кивнула. ... опустил голову. Рииль сидел неподвижно, только пальцы его сжались на краю стола.

Дасар вдруг встал и прошёлся по салону. Я видел, как работает его мысль — медленно, основательно, перебирая факты, как перебирает он пробирки в лаборатории. Он не из тех, кто принимает слова на веру, даже если говорящий — Мэрс.

— Допустим, — сказал он наконец, останавливаясь. — Допустим, вы правы. Допустим, они боятся вируса. Но это бессмысленно. Если вирус так опасен, то он опасен не только для нас. Он опасен для самой Арбинады. А Арбинада — наш потенциальный… — он запнулся, — наш будущий мир. Если они думают, что вирус можно остановить карантином, то они не понимают…

— Не понимают чего? — спросил Мэрс.

Дасар замолчал. Он стоял у иллюминатора, и голубой свет Арбинады падал на его лицо. Я видел, как в его глазах что-то меняется — не внезапно, как вспышка, а медленно, как занимающийся рассвет.

— Литам Дасар? — Мэрс ждал.

— Почему вы назвали его «арбинадским»? — вдруг спросил Мэрс. — Вирус. Почему все называют его арбинадским?

Мэрс чуть приподнял брови. Уголок его губ дрогнул — не улыбка, скорее тень улыбки, которая появляется, когда собеседник начинает думать в нужном направлении.

— Я его так не называю, — произнес он. — Его так назвали вы. Или, точнее, Кор. А я спрашиваю: почему?

— Потому что мы заразились на Арбинаде, — ответил Дасар, но голос его звучал уже не так уверенно. — Потому что вирус неизвестен на Церексе. Потому что…

— Метеориты, — тихо сказал Мэрс.

— Что?

— Метеориты, — повторил Мэрс, и камешек в его пальцах замер. — Тысячи метеоритов, которые каждый день падают на Арбинаду и на Хрис. Откуда они летят, литам Дасар? Вы биолог, а я — ботаник, но даже я знаю то, что любому астроному на Церексе известно по учебникам. Метеоритный поток с Церекса — постоянный, непрерывный, идущий миллиарды лет. Низкий гравитационный потенциал нашей планеты — вы сами когда-то об этом говорили, Антор, помните? — низкий потенциал Церекса означает, что выброс материала в космос происходит легко, постоянно. И часть этого материала достигает Арбинады.

В салоне стало тихо. Даже гул вентиляции корабля, к которому мы все привыкли, казался оглушительным.

— На Хрисе, — продолжал Мэрс, — метеориты падают на мёртвую поверхность. Без атмосферы, без воды, без защиты. Всё, что они несут, испаряется в вспышке при ударе или рассыпается в пыль под лучами Солнца. Но на Арбинаде — атмосфера, океаны, вода. Метеориты тормозятся в воздухе, тонут в море, не всегда испаряются при ударе о поверхность. Вы понимаете, что это значит?

Дасар смотрел на Мэрса не отрываясь. Я видел, как побледнело его лицо.

— Наши астрономы, геологи и биологи давно это установили, — Мэрс говорил ровно, без нажима, но каждое слово падало, как камень. — Миллиарды лет Церекс засевает Арбинаду спорами своей жизни. Впрочем, так же как и Норту, а возможно, и Ориду. Если под жарким пологом облаков на Ориде есть жизнь, то родом она — с Церекса. Лишь видоизменившаяся и приспособившаяся к ещё более трудным условиям, чем на Арбинаде.

— Но позвольте! — Дасар наконец обрёл голос. — Если это так, если вирус — наш, церексианский, а не арбинадский, то я должен был его знать! Я работал с культурами, я изучал все известные штаммы…

— Вы изучали известные штаммы, — согласился Мэрс. — Но миллиарды лет эволюции в иной среде — иная атмосфера, иная гравитация, иной химический состав океанов — могли создать из нашего вируса нечто совершенно новое. Вы сами говорили, что Арбинада — «фантазия природы, когда ей дают развернуться». Почему вы отказываете этой фантазии право действовать на вирусы так же, как она действует на всё остальное?

Дасар медленно опустился на стул. Его руки, привыкшие держать пробирки и настраивать микроскопы, лежали на столе неподвижно.

— Если вы правы, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, — если вирус — наш, церексианский, миллионы лет эволюционировавший на Арбинаде и вернувшийся к нам с нашей же экспедицией… Тогда карантин бессмысленен. Тогда каждый метеорит, падающий на Церекс с Арбинады… хотя нет, Арбинада ближе к Солнцу, выброс наружу сложнее… но всё равно…

— Вы начинаете понимать, — сказал Мэрс.

— Я начинаю понимать, что мы знаем гораздо меньше, чем думали, — ответил Дасар.

Мэрс кивнул.

— Мы — здесь, на Хрисе — пришли к этому давно. Не я один. Рииль занимался метеоритным потоком, Эсса изучала сравнительную биохимию. Наши работы… — он помедлил, — …не всегда публиковали на Церексе. Как и многое другое из того, что мы здесь делали.

Я слушал и молчал. В голове у меня гудело. Если Мэрс прав, если Дасар начинает понимать, тогда… тогда всё, что мы пережили — смерть Торна, гибель Зирна, самоубийство Кора, болезнь, страх — всё это имело причину, которую мы не видели. Вирус, которого мы считали чужим, был нашим. Возвращённым. Изменённым. Как бумеранг, который ты бросил миллиарды лет назад и который наконец долетел обратно.

Но если это так, то и Юринга — там, на Церексе, — тоже под угрозой. И Кондов Элс, его сын, которого я обещал найти. Весь Церекс под угрозой, и не от нас, не от нашей экспедиции, а от того, что всегда было: от камней, падающих с неба.

— А Кор? — вдруг сказал я. — Кор знал?

Все повернулись ко мне.

— Кор знал, — уверенно повторил я. — Он говорил: «Все мы идём туда, и все непременно придём». Я думал, он говорил о смерти. Но может быть…

— Кор знал многое, — сказал Мэрс. — Он был начальником и понимал, как работают власти на Церексе. Он знал, что нас бросят, ещё до того, как мы закончили Послание.

— Откуда вы знаете? — спросил Дасар.

— Я не знаю. Но я знал Кора. Он был из тех, кто готовится к худшему заранее и никогда не говорит об этом вслух.

* * *

Кабина Кора на «Юл-3» оставалась нетронутой. Мы не входили туда с тех пор, как он ушёл — сперва из суеверия, потом из нежелания ворошить прошлое. Но на следующий день после разговора с Мэрсом Дасар подошёл ко мне и сказал:

— Нужно осмотреть бумаги Кора. Если он что-то знал, это может быть там.

Я нехотя согласился. Мы открыли люк кабины — он поддался легко, Кор не запирался, — и вошли. Внутри было холодно и чисто, как во всех нежилых помещениях корабля. На столе — приборы, ленты самописцев, графики. Кор, по моим воспоминаниям, перед смертью «копошился с приборами, что-то писал, что-то вычислял». И действительно: среди лент и распечаток нашлась стопка листков, исписанных ровным, мелким почерком Кора. Большая часть — расчёты, сводки, заметки. Но на отдельном листе, вложенном между графиками, стояли строки, написанные не в служебном, а в личном порядке. Без обращения, без подписи — просто несколько фраз, словно Кор писал их для самого себя.

Дасар взял лист и прочитал вслух:

> «Насколько я знаю порядки на нашей планете, даже если кто-то и выживет после поражения вирусом — нашу экспедицию бросят на Хрисе. Никого не эвакуируют. На это нечего рассчитывать. Поэтому я принимаю капсулу и ухожу под вечный свет Солнца и Арбинады.»

Я стоял и слушал, и мне казалось, что я снова вижу Кора — как он стоял в последний раз передо мной, со своей странной улыбкой, которой я никогда раньше не видел на его лице.

Дасар аккуратно сложил лист и убрал в карман. Потом повернулся ко мне:

— Он знал. Он знал и молчал.

— Он всегда молчал, — ответил я. — В этом весь Кор.

Мы вышли из кабины и закрыли люк. В коридоре корабля было пусто и тихо. Где-то далеко, в салоне, слышен был голос Мэрса — он о чём-то негромко разговаривал с Риилем.

Я пошёл к себе, сел за стол и долго смотрел на чистый лист перед собой. Потом взял перо. Если я не напишу сейчас, я не напишу больше никогда. Рука моя не дрожала — болезнь отступила, и тело вновь принадлежало мне. Но то, что я чувствовал, было страшнее болезни.

Мы одни. Нас не придут спасать. Не потому, что не могут, а потому, что не хотят. И, может быть, они правы — потому что если Мэрс прав, если Дасар начинает понимать, то страх, который погнал Кора к капсуле с ядом, — не пустой страх. Это страх перед тем, что миллиарды лет сеялось с Церекса на Арбинаду и что однажды может вернуться обратно.

Юринга ждёт меня. Я знаю это. Я верю в это так, как верят в солнце, которое скрылось за горизонтом, но обязательно взойдёт снова. И Кондов Элс — мальчик из Эрзхе, которого я обещал найти, — он тоже ждёт. Или будет ждать, когда вырастет.

Но между мной и ими — не только расстояние. Между нами — миллиарды лет падающих камней.

Я дописал эту страницу и отложил перо. Снаружи, за иллюминатором, висела Арбинада — голубая, прекрасная, безмятежная. Под одним солнцем с нами.

## Расширенная сцена в кабине Кора

* * *

Кабина Кора на «Юл-3» оставалась нетронутой. Мы не входили туда с тех пор, как он ушёл — сперва из суеверия, потом из нежелания ворошить прошлое. Но на следующий день после разговора с Мэрсом Дасар подошёл ко мне и сказал:

— Нужно осмотреть бумаги Кора. Если он что-то знал, это может быть там.

Я нехотя согласился. Мы открыли люк кабины — он поддался легко, Кор не запирался, — и вошли. Внутри было холодно и чисто, как во всех нежилых помещениях корабля. Кор не любил беспорядка — при жизни каждая вещь здесь знала своё место. Сейчас всё стояло нетронуто: койка, аккуратно застеленная, стул, задвинутый под стол, шкаф с одеждой, закрытый на щеколду.

На столе — приборы, ленты самописцев, графики. Кор перед смертью «копошился с приборами, что-то писал, что-то вычислял, подолгу просиживал в кресле, рассматривая ленты самописцев». И действительно: среди лент и распечаток нашлась стопка листков, исписанных ровным, мелким почерком Кора.

Дасар взял верхний лист и стал читать. Я стоял у двери, не решаясь подойти ближе. Мне казалось, что Кор вот-вот появится в проёме люка и сухо спросит: «Что вам здесь нужно, мазоры?»

Первая страница — расчёты. Кор вычислял расход кислорода и продовольствия на «Юл-3», число дней, которое можно продержаться при минимуме потребления. Цифры были аккуратно сведены в столбцы, итог обведён дважды. Дасар пробежал глазами и покачал головой:

— Он всё рассчитал. До последнего дня. Сорок семь дней на минимальном рационе, если нас останется трое.

— Он знал, что нас останется трое?

— Он допускал. Вот — три варианта: четверо, трое, двое. При двоих — шестьдесят один день.

Дасар перевернул страницу. Второй лист — сводка депеш с Церекса. Кор аккуратно, в обратном порядке, выписал все полученные сообщения, с датами и кратким содержанием. Несколько последних были помечены его рукой: «Ответа нет», «Повторный запрос — ответа нет», «Третье обращение — молчание».

— Он запрашивал Церекс, — сказал Дасар тихо. — Трижды. Ему не отвечали.

Я молчал. Три запроса и три молчания. Когда Кор это писал, мы ещё надеялись. Вернее, я надеялся. Дасар работал. Мэрс молчал. А Кор уже знал — и трижды стучался в глухую стену.

Третий лист — и здесь почерк Кора менялся. Стал мельче, суше, буквы сжались, словно он торопился или экономил место. Это были не расчёты и не сводки. Это были заметки, написанные, видимо, в последние дни — после того как он обнаружил у себя вирус.

Дасар читал молча, и я видел, как меняется его лицо. Я подошёл ближе и заглянул через его плечо.

> «Вирус не реагирует на анабиоз. Лост и Сатар погибли. Камеры не спасают. Дасар работает, но сколько ему отпущено? Один больной не может лечить другого больного. Если он найдёт средство — кто его проверит? Кто рискнёт посадить заражённый корабль на Церекс?

Положение безвыходное. Не для нас — для тех, кто на Церексе. Они не пришлют корабль. Не потому что не хотят, а потому что не могут. Один заражённый человек на борту — и вся планета под угрозой. Они правильно рассуждают. Я бы рассуждал так же.

Антор не поймёт. Он не умеет думать о людях как о числе. Для него каждый — личность. Это его слабость и его сила. Дасар поймёт, но будет спорить — он учёный и верит, что лекарство решит всё. Лекарство решает болезнь, но не решает страх.»

Дасар остановился. Его рука, державшая лист, чуть дрогнула.

— Он думал о нас, — сказал я.

— Он всегда думал, — ответил Дасар. — Только никогда не говорил вслух.

Следующий лист был вложен между графиками, как будто Кор спрятал его не специально, а просто машинально сунул туда, убирая со стола. На нём стояли строки, написанные не в служебном, а в личном порядке. Без обращения, без подписи — просто несколько фраз, словно Кор писал их для самого себя.

Дасар взял лист и прочитал вслух:

> «Насколько я знаю порядки на нашей планете, даже если кто-то и выживет после поражения вирусом — нашу экспедицию бросят на Хрисе. Никого не эвакуируют. На это нечего рассчитывать. Поэтому я принимаю капсулу и ухожу под вечный свет Солнца и Арбинады.»

Я стоял и слушал, и мне казалось, что я снова вижу Кора — как он стоял в последний раз передо мной, со своей странной улыбкой, которой я никогда раньше не видел на его лице. Тогда, перед уходом, он сказал мне: «Неужели я такой тяжёлый человек, с которым даже трудно обмолвиться словом?» И ещё: «Оставьте меня, я хочу умереть один».

Он и умер один. Среди скал, в свете Солнца и Арбинады. Как и написал.

Дасар аккуратно сложил лист и убрал в карман. Потом взял остальные бумаги и тоже сложил — аккуратно, как Кор при жизни складывал свои вещи.

— Он знал, — сказал Дасар глухо. — Он знал и молчал. Не потому что не доверял нам, а потому что не видел смысла. Знание не меняло ничего. Корабль всё равно не пришёл бы.

— Может быть, он хотел пощадить нас, — сказал я.

— Кор? Пощадить? — Дасар горько усмехнулся. — Нет, Антор. Кор не щадил людей. Он просто не считал нужным сообщать то, что и так неизбежно. В этом весь Кор.

Я огляделся. Кабина выглядела так, словно Кор на минуту вышел и вот-вот вернётся. Ленты самописцев на столе, пустой стул, шкала прибора, на которой застыла стрелка. На стене — фотография. Я подошёл и присмотрелся. Это был снимок Арбинады, сделанный с орбиты: голубой шар, завёрнутый в белую вату облаков. Кор повесил его так, чтобы видно было из любой точки кабины. Он смотрел на Арбинаду. Все эти дни, пока считал, писал, ждал — он смотрел на неё.

— Дасар, — сказал я, — вы знали, что у него есть эта фотография?

— Нет. — Дасар посмотрел на снимок и долго молчал. Потом добавил: — Интересно, что он выбрал именно этот ракурс. Видите? Здесь хорошо различимы очертания того океана, над которым мы летали. И наш маршрут — вот, вдоль этой реки. Он отметил.

Действительно, на полях фотографии, едва заметно, тонкой линией была прочерчена кривая — наш путь от моря до озера Орг. Кор, который всё считал, всё вычислял и никогда не говорил лишнего, — Кор отметил наш маршрут на снимке Арбинады. Не в служебном журнале, не в отчёте — на фотографии, висящей в его кабине.

Мы вышли и закрыли люк. В коридоре корабля было пусто и тихо. Где-то далеко, в салоне, слышен был голос Мэрса — он о чём-то негромко разговаривал с Риилем.

---

## Расширенный внутренний монолог Антора о Юринге и Элсе

Я пошёл к себе, сел за стол и долго смотрел на чистый лист перед собой. Потом взял перо. Если я не напишу сейчас, я не напишу больше никогда. Рука моя не дрожала — болезнь отступила, и тело вновь принадлежало мне. Но то, что я чувствовал, было страшнее болезни.

Мы одни. Нас не придут спасать. Не потому, что не могут, а потому, что не хотят. И, может быть, они правы — потому что если Мэрс прав, если Дасар начинает понимать, то страх, который погнал Кора к капсуле с ядом, — не пустой страх. Это страх перед тем, что миллиарды лет сеялось с Церекса на Арбинаду и что однажды может вернуться обратно.

Юринга.

Я произнёс это имя вслух, и оно прозвучало странно в пустой кабине, среди гула вентиляции и тусклого света. Юринга. Я не знаю, слышит ли она меня. Я не знаю, помнит ли. На Церексе нас, наверное, уже давно считают погибшими. Экспедиция, не вернувшаяся в срок, — это гибель, это страховая премия, это короткая заметка в ежедневном вестнике и потом — забвение. Так было всегда. Тэлм и Карс погибли — мы выпили оло, спели песню и пошли тянуть жребий. Так устроен Церекс: сегодня гибель — это трагедия, завтра — статистика, послезавтра — ничего.

Но Юринга не так. Юринга не выпьет оло и не споёт песню. Я знаю это так, как знаю, что Солнце взойдёт снова — не потому, что верю, а потому, что видел. Видел, как она плакала, когда я предложил ей стать моей женой. Видел, как она прижималась ко мне в конвертоплане над морем, и как светились микроорганизмы в волнах, и как она улыбалась — впервые по-настоящему, не как женщина из Хасада-пира, а как Юринга. Моя Юринга.

Она не может иметь детей. Она сказала мне это в слезах, и я тогда не понял, почему это так важно для неё — не для меня, а для неё. Она боялась, что я откажусь, что узнаю правду и уйду. Как будто можно уйти от человека, который говорит тебе: «Мне безразлично, буду я с вами сыта или голодна, плохо или хорошо одета. Я буду знать, что вы со мной, даже если вы будете далеко». Она не просила ни денег, ни положения, ни уверенности в будущем — она просила одного: чтобы я возвращался.

И я обещал. Я обещал ей вернуться. Тогда, перед отлётом, когда она сидела в кресле, поджав ноги, и большие тёмные глаза её смотрели с затаённой грустью. Я обещал — и это обещание держит меня сильнее, чем все лекарства Дасара. Оно держит меня здесь, на этом мёртвом камне, в свете далёкой Арбинады, среди людей, которые тоже не хотят умирать.

Но если Мэрс прав, если Дасар начинает понимать, то на Церексе тоже не знают, что делать. Они боятся. И, может быть, правильно боятся. Может быть, Кор был прав, когда молча принял яд и ушёл, не сказав нам ни слова. Потому что что можно сказать? Что мы заражены? Что мы несём домой смерть? Что домой — это не туда, куда мы летим, а туда, откуда к нам уже летят камни, миллиарды лет несущие жизнь?

Я не знаю. Я не биолог и не астроном. Я пилот, который любит женщину и обещал вернуться.

И ещё — Конд. Конд, который лежал на камнях у мыса Солта, с раздавленными ногами, и шептал мне: «Ты, может быть, вернёшься на Церекс... там у меня есть сын...» У меня с Юрингой не будет сына — Конд это знал, somehow. Он знал и всё равно попросил: «Так позаботьтесь о моём. Ты обещаешь?»

«Он живёт в Эрзхе, зовут Элс. Генетический знак его... ты найдёшь его среди моих вещей».

Я обещал. Конд умер, и его обещание перешло ко мне, как эстафета, которую передают не из рук в руки, а из жизни в жизнь. Элс — мальчик из Эрзхе, которого я никогда не видел. Сын Конда, которого Конд, видимо, видел так же редко, как моего отца — меня. Может быть, Элс сейчас играет в какой-нибудь луже на улице маленького городка, и какой-нибудь старик делает ему замечание, и он убегает, не зная, что его отец лежит на чужой планете, под чужим небом, и что где-то есть человек, который обещал о нём позаботиться.

Если мы не вернёмся — что будет с Элсом? Его вырастит общество, такое же равнодушное, как то, которое вырастило меня и Конда. Он станет астролетчиком, или безработным, или клиентом Парона — или его убьют на дуэли, как Ромса. Церекс не заботится о своих детях. Церекс заботится о порядке.

Я должен вернуться. Не ради себя — ради Юринги, которая ждёт, и ради Элса, который не знает, что его ждут. Если Мэрс прав и нас бросили — мы найдём другой путь. Если Дасар прав и вирус — наш, а не чужой — мы найдём лекарство, которое убедит Церекс. Если Кор был прав и пути нет — мы проложим его сами, потому что человек, обещавший вернуться, не имеет права просто сдаться.

Но между мной и ними — не только расстояние. Между нами — миллиарды лет падающих камней.

Я дописал эту страницу и отложил перо. Снаружи, за иллюминатором, висела Арбинада — голубая, прекрасная, безмятежная. Под одним солнцем с нами.

---

## Пробуждение Млана и Приса

На следующий день после находки в кабине Кора Дасар пришёл ко мне в салон. Лицо у него было озабоченное — не той тяжёлой озабоченностью, которая лежала на нём последние недели, а иной, деловой, привычной, — и от этой перемены я почему-то сразу почувствовал тревогу.

— Антор, — сказал он, — нам нужно поговорить о Млане и Присе.

Я поднял голову от дневника.

— Что с ними?

— Ничего. В том-то и дело, что ничего. Они лежат в камерах уже четвёртый месяц. Камеры работают исправно, я проверяю их каждый день. Но так продолжаться не может.

— Вы хотите их пробудить?

— Я не знаю, хочу ли. Но я должен. — Он сел напротив и сложил руки на столе, как делал всегда, когда говорил о вещах, которые считал важными. — Антор, если Кор был прав, если нас не собираются эвакуировать — значит, мы здесь надолго. Возможно, навсегда. И Млан с Присом имеют право знать, где они и что произошло. Они спят, а мир вокруг них изменился. Кор умер. Тори умер. Зирн, Конд, Ланк, Барм — все погибли. А они лежат в своих камерах и не знают ничего. Это несправедливо.

— Но вирус? — спросил я. — Они же погрузились в анабиоз, потому что мы боялись, что уже больны. Если они больны…

— Я нашёл препарат, — ответил Дасар. — Он работает. Вы — доказательство. Я ввёл им профилактическую дозу ещё перед погружением, а теперь у меня есть и лечебный препарат. Риск есть, но он меньше, чем оставлять их в камерах ещё на неопределённый срок. Анабиоз — не вечное хранилище. Чем дольше они лежат, тем труднее будет пробуждение. Вы помните, что случилось с Ланком.

Я помнил. Ланк сам остановил своё сердце, и его не удалось пробудить. Это была одна из тех смертей, которые не имели никакого смысла.

— Когда? — спросил я.

— Завтра. Утром. Мне нужно подготовиться. И… Антор, — Дасар помедлил, — мне нужно, чтобы вы были рядом. Мэрс тоже. Если что-то пойдёт не так, мне понадобятся руки. Много рук.

* * *

Утро наступило — безразличное, как всегда на Хрисе. Солнце стояло высоко, заливая скалы мертвенным светом. Мы втроём спустились в нижний отсек «Юл-3», где стояли анабиозные камеры. Мэрс нёс ящик с препаратами и инструментами. Я — запас дыхательной смеси и баллон с кислородом, на случай если пробуждение пойдёт тяжело. Дасар шёл впереди, сосредоточенный, с той решимостью в лице, которую я видел у него только в лаборатории, когда он работал с культурами.

Четыре камеры. Две — молчаливые, с погасшими индикаторами. В них лежали Лост и Сатар. Мы не открывали их с тех пор, как Кор обнаружил тела. Не было нужды. Мёртвые не требуют заботы.

Две другие — живые. Зелёные огоньки индикаторов пульсировали ровно, как сердцебиение. За матовыми крышками угадывались очертания человеческих тел. Млан — в камере номер три. Прис — в четвертой.

Дасар проверил показания приборов — долго, тщательно, сверяя каждое значение со своими записями. Потом обернулся к нам.

— Начнём с Приса. Он моложе, организм покрепче. Если всё пройдёт нормально, через два часа — Млан.

Мэрс кивнул и начал готовить шланги и датчики. Я встал у панели управления камерой, положив руку на выключатель.

— Готовы?

— Готовы.

Дасар набрал код на панели камеры Приса. Крышка с лёгким шипением отошла в сторону. Внутри, в вязкой жидкости анабиоза, неподвижно лежал Прис — голый, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, через который проходила дыхательная трубка. Он выглядел мёртвым, и только едва заметное колебание жидкости от его дыхания выдавало жизнь.

Дасар ввёл препарат — сначала стимулятор сердечной деятельности, потом противовирусный комплекс, потом — препарат для вывода из анабиоза, который он разработал уже на Хрисе, модифицировав стандартную схему с учётом своих новых данных о вирусе.

— Теперь ждём, — сказал он и сел на пол у камеры, спиной к переборке.

Ждать пришлось долго. Сначала ничего не происходило — Прис лежал неподвижно, и жидкость вокруг него оставалась прозрачной и неподвижной. Потом — через минут двадцать, может, больше — его пальцы дрогнули. Едва заметно, как от лёгкой дрожи. Дасар вскочил.

— Пульс растёт. Температура поднимается. Хорошо.

Ещё через полчаса Прис открыл глаза. Взгляд был бессмысленный, стеклянный, как у новорождённого. Он смотрел в потолок и не понимал, где находится. Потом сфокусировал взгляд на лице Дасара, склонившегося над ним, и медленно, с трудом, словно выталкивая слова из глубины, произнёс:

— Дасар… долго я… спал?

— Достаточно, — ответил Дасар мягко. — Не двигайтесь. Лежите. Вам нужно время.

— Кор… — Прис попытался повернуть голову. — Где Кор? Что…

— Потом, — Дасар положил руку ему на плечо. — Потом. Сейчас вам нужно лежать.

Мэрс поднёс к его губам трубку с питательным раствором. Прис сделал несколько глотков и закрыл глаза. Не уснул — просто закрыл, чтобы не видеть того, что он ещё не был готов увидеть.

* * *

Проба с Присом прошла успешно. Через два часа, как и обещал Дасар, мы открыли камеру Млана.

Млан пробуждался тяжелее. Его тело было крупнее, мощнее, и возврат к жизни дался ему с большим трудом. Сначала началась дрожь — мелкая, потом всё сильнее, переходящая в судороги. Дасар держал его за плечи, что-то говорил, но Млан не слышал — он был ещё там, между сном и явью, в сером тумане, откуда нет дороги ни назад, ни вперёд. Потом судороги прошли, и Млан открыл глаза — широко, испуганно, как человек, который вынырнул из воды и хватается за воздух.

— Тише, тише, — повторял Дасар.

— Где… — голос Млана был хриплым, незнакомым. — Где я? Что случилось?

— Вы на «Юл-3». На Хрисе. Вы были в анабиозе.

Млан моргнул. Потом попытался сесть — Дасар не позволил.

— Лежите. Не торопитесь.

— Сколько… сколько я спал?

— Четыре месяца.

Млан уставился на него, потом перевёл взгляд на меня, на Мэрса. Лицо его медленно менялось — от растерянности к недоумению, от недоумения к тревоге.

— Четыре месяца? А где… где остальные?

— Потом, — сказал Дасар тем же тоном, каким говорил с Присом. — Сейчас вам нужно восстановиться. Пить, есть, лежать. Всё потом.

Но Млан был не из тех, кто умеет ждать. Он всегда был не из таких. Ещё в тот день, когда он первым заметил пятно на щеке Зирна, — заметил и через десять минут растрепал по всему кораблю. Млан не умел молчать и не умел терпеть.

— Нет, — он снова попытался сесть, и на этот раз Дасар не удержал его. — Расскажите сейчас. Где Кор? Где Торн? Где…

— Кор мёртв, — сказал я. — Торн тоже. Зирн, Конд, Ланк, Барм, Лост, Сатар — все мертвы. Остались мы. Дасар, я, Мэрс. И вы с Присом.

Млан замолчал. Его лицо, ещё бледное после анабиоза, стало совсем серым. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах медленно, одна за другой, гаснут точки — как гаснут звёзты, когда их заслоняет облако.

— Все? — переспросил он наконец.

— Все.

— Как — Кор?

— Принял яд. Сам.

Млан закрыл глаза и откинулся назад. Дасар поддержал его за плечи.

— Пусть полежит, — сказал он мне тихо. — Ему нужно переварить. Им обоим нужно.

* * *

Мы перенесли Млана и Приса в салон — они были ещё слабы, едва держались на ногах, но лежать в нижнем отсеке среди камер, где рядом стояли гробы Лоста и Сатара, было невозможно. Дасар настоял, чтобы они хотя бы первые дни провели здесь, на виду, под присмотром.

Прис молчал. Он лежал на диване, укрытый пледом, и смотрел в иллюминатор — на чёрное небо Хриса, на скалы, на сияющую Арбинаду. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений, и в этом было что-то пугающее — Млан кричал и требовал, а Прис молчал, и его молчание было тяжелее крика.

Только к вечеру, когда Млан наконец уснул — измотанный, опустошённый, — Прис повернулся к Дасару и спросил:

— Вы нашли лекарство?

— Да.

— Отчего умер Кор?

— Не от вируса. Он принял яд сам.

Прис помолчал.

— Он знал, что вы нашли лекарство?

— Нет. Он умер до того.

— Он всё равно принял бы яд, — сказал Прис. — Вы его знали. Кор не из тех, кто ждёт.

Дасар не ответил. Он сидел у стола, и перед ним лежали бумаги Кора — те самые, что мы нашли в его кабине.

— Прис, — сказал Дасар после паузы, — есть кое-что ещё. Вы должны знать. — Он разложил листы на столе. — Кор запросил Церекс трижды. Ему не ответили. Корабль не пришёл. Не пришёл и следующий. Нас не собираются эвакуировать.

Прис слушал молча. Его лицо не изменилось — ни одна мышца не дрогнула. Только пальцы, лежавшие на пледе, чуть сжались.

— Почему? — спросил он.

— Вирус, — ответил Мэрс. Он сидел в углу салона, и до этого не произнёс ни слова. — Они боятся вируса.

— Анабиоз же не излечивает, — сказал Прис, и это были те же слова, что он произнёс четыре месяца назад, когда Дасар предложил погружение в камеры. Тогда это была ирония. Сейчас — констатация.

— Я нашёл лекарство, — повторил Дасар. — Но они на Церексе об этом не знают. Или знают, но не верят. Или верят, но боятся. Одно не исключает другого.

Прис закрыл глаза. Потом, не открывая их, спросил:

— А Мэрс? Что думает Мэрс?

Мэрс поднял голову. Салон был тускло освещён — мы экономили энергию, и лампы горели вполсилы. В полумраке лицо Мэрса казалось старше, чем обычно, — глубокие тени лежали под глазами и в складках у рта.

— Я думаю, — сказал он, — что нас бросили. И я думаю, что мы не первые, кого бросили. И я думаю, что если мы хотим выжить, нам нужно перестать ждать и начать думать.

— О чём думать? — спросил Млан. Он проснулся — или не спал, а просто лежал с закрытыми глазами, слушая. Теперь он сел на диване, и голос его звучал глухо и хрипло, но в нём была та же неукротимая сила, что и всегда.

Мэрс повернулся к нему.

— О том, как жить дальше, Млан. Не как выжить — как жить. Это разные вещи.

Я смотрел на них — на пятерых, оставшихся от экспедиции, которая начиналась с одиннадцати. Дасар сидел у стола, подперев голову рукой. Мэрс — в углу, неподвижный, как камень. Прис — с закрытыми глазами, бледный, молчаливый. Млан — на диване, ещё не вернувшийся к жизни, но уже не желающий лежать. И я — у иллюминатора, с пером в руке и чистым листом перед собой.

Пятеро. Из одиннадцати. Под одним солнцем, на мёртвом камне, между голубой Арбинадой и далёким Церексом, который нас предал.

— Дасар, — сказал Прис, не открывая глаз, — вы сказали, что нашли лекарство. Но если Мэрс прав, если вирус — наш, церексианский, а не арбинадский… значит, мы можем вылечить себя. Но не можем вылечить Церекс. Потому что Церекс уже болен — миллиарды лет. Только он не знает.

Дасар медленно повернулся к нему. В полумраке салона я увидел, как его глаза блеснули — не удивлением, а узнаванием. Так смотрят на человека, который неожиданно продолжает твою мысль.

— Прис, — сказал он, — вы знаете это?

— Я кибернетист, литам. Я строю модели. И когда вы мне всё рассказали, я построил модель. Простую, грубую, без данных, которых у нас нет. Но даже в этой модели вероятность того, что вирус возник независимо на Арбинаде и случайно оказался биохимически совместимым с нашим организмом, — стремится к нулю. Этого не может быть. Значит, он наш. А если он наш, то он всегда был нашим. И он всегда будет нашим. И не нам его бояться.

Мэрс тихо кивнул. Я посмотрел на них всех и подумал: вот оно. Вот момент, когда пятеро людей на мёртвой луне впервые произносят вслух то, что каждый из них — по-своему, в одиночку — уже знал.

Мы не жертвы арбинадского вируса. Мы — часть процесса, который длится миллиарды лет. Церекс сеет. Арбинада растит. Вирус — лишь одно из семян, которое вернулось.

Я дописал эту страницу и отложил перо. За иллюминатором, в чёрном небе Хриса, висела Арбинада — голубая, прекрасная, безмятежная. Под одним солнцем с нами.