Отрывок из проды Герой Кандагара

Я театрально кивнул девчонкам, как фокусник из цирка. Танька хихикнула, прикрыв рот ладошкой. С парнями поручкался.

Колян уже хотел снова ударить по струнам, но я перехватил его руку.

— Погоди…

Он замер в недоумении:

— Чево?

— А ну дай гитару! Ща спою что-нибудь повеселей. А то гонишь нудятину...

Колян хмыкнул и протянул мне звякнувший первой струной инструмент. Я сел на лавку, чуть сдвинув девчонок. Прижал корпус к животу и провел большим пальцем по струнам.

Струны вибрировали и затихали. Стояла полная тишина. Все ждали песню. Я посмотрел на посветлевшее звёздное небо и улыбнулся.

— Спою вам песню из моего любимого фильма… Не бойся я с тобой…

— А мне тоже этот фильм очень нравится, — сказала незнакомая девчонка.

— Я его классе в пятом увидел. — продолжил я. — Весёлый фильм, в котором первый раз я увидел карате.

— Да там приколов… — поддержал Витёк, и добавил смеясь, — Ты слыхал? Это не твой зуб, и не мой! А ихний!

Я провёл большим пальцем по струнам, поймал аккорд и, не глядя на гриф, начал.

Голос в темноте звучал глухо, но хорошо разносился по беседке. Сначала никто не шевелился. Только огоньки сигарет замерли на полпути ко рту.

Добром и словом другу помоги...

Я вёл негромко, почти грубым шёпотом, но слова ложились в тишину, как камни в воду.

И лишь когда грозят ему враги …

Ты можешь силу духа и руки…

Вложить свой гнев в удары и броски...

Я видел, как блестят глаза девчонок в полумраке. В беседке повисла тишина.

И тогда я врезал по струнам с припевом. Громко, с хрипом, с надрывом, как бьют кулаком по столу.

Насилье точит сталь!

Но сталь его не вечна!

А ты душою крепче стали стань!

Когда чиста рука, а цели человечны!

Рука крошит отточенную сталь!

А дальше выдал второй куплет. Спел ещё раз припев. Последний аккорд я не взял — ударил по струнам так, что гитара заныла, и замер. Струны ещё гудели, и этот гул смешивался с тишиной, которая накрыла беседку плотным одеялом.

Висела тишина.

Я уже хотел что-то отшутить, снять напряжение, но в этот момент на входе в беседку возникла из темноты фигура. 

Ваня…

В изрядном подпитии, бутылка Вермута в руке. 

Невысокий чернявый крепыш с округлым лицом и уже чертами мужчины. Тот самый сосед-афганец, который на автобусе привёз меня из горотдела после апрельской драки. Стоит, чуть покачиваясь. 

— Здорово, пацаны… — выдал он опьяневшим голосом. — А ну, дайте мне гитару…

Я протянул, он схватил правой рукой за гриф, присел на лавочку рядом. Пристроил сбоку в стороне аккуратно бутылку на скамью. 

— А ты, Вовчик, я смотрю, не только драться и бегать умеешь, — сказал он негромко, и голос его, хриплый и спокойный, будто резанул тишину. Посмотрел на меня пристально, примостил гитару к бедру.

— Вовчик… Ты меня как-то про Афган спрашивал, как там служилось. Ну вот, слушай, пока дядя икает и добрый!

Ваня ударил по струнам.

Он ударил пальцами по струнам. Да так, будто хотел их порвать. Вытрясти из бедной гитары всё. Пел надрывно. Голос хриплый, Даже побежали по коже побежали мурашки. Он пел будто в каждую душу, сидящую в беседке. В голосе слышалась его боль.

Мы написали все свои песни…

И погибли в афганских горах...

Голос дрогнул, но он не сбавил. Только сильнее прижал струны. Будто выжимал из них боль души.

Кто на мину попал, а кто интересней …

В горящей броне превратился в прах...

Девчонка зажала рот ладонью. Я видел, как её плечи дрогнули. 

Кого пуля прошила, летя со свистом…

Кого в спину проткнули ночью ножом…

Кто врачом хотел стать, кто артистом…

Но мы там знали… не все… доживем…

Ваня закрыл глаза. Последние слова он не спел — почти прокричал. Струны гудели, а он не жалел их, как и своих пальцев. И потом грянул бой с припевом:

Ветер-афганец, ты… не шуми!

Не тронь мою маску… не рви!

Лицо под ней красное… не моё!

Афганская пыль — это всё твоё, твоё!

Ветер-афганец замри… не свисти!

Нам ещё надо друг друга… спасти!

Мы все почти вернёмся… домой!

Но кто-то в цинке… а кто-то живой!

Сильным ударом по струнам Ваня решил закончить на этом свою песню. Они забренчали и вибрировали без аккорда.

— На, держи! — он протянул мне гитару. — Хорошо ты поёшь, но не про жизнь!

Перехватив гитару, я сунул её Коляну. Петь мне уже не хотелось. Да думаю, никому больше тоже.

— А у меня брат в Ясиноватой живёт… двоюродный, — начал Серёга. — А у него сосед афганец. Так вот он рассказывал, что там два солдата побежали на пробежку, а прибежали без ушей…

— Ха! — Ваня хлопнул ладонью по лавке, ухмыльнулся со злым сарказмом.

Он взял бутылку, не спеша отхлебнул вина и со стуком поставил её обратно на лавку. Посмотрел на Серёгу:

— Он с твоего брата потрещал просто. Там если в плен попал, то всё… И пробежки просто так там не делают. 

Видно, на Ваню нахлынули тяжёлые воспоминания. Он снова уцепил бутылку и, отхлебнув, продолжил:

— Если в плен попал, то там тебе и амба. Либо замучают, либо казнят. У духов прикол такой есть: красный тюрбан называется. Мы это называем красный тюльпан… Накачивают пленного наркотой до бессознанки. Подвешивают за руки… На животе кожу подрезают и вверх задирают. Когда наркота отпускает, бедняга сходит с ума от мук. Вот так-то! Кровавые лоскуты кожи свисают, вот тебе и красный тюльпан!

Ваня снова отхлебнул из бутылки, поднялся и приподнял ладонь:

— Бывайте, пацаны…

Двинул нетвёрдой походкой к своему подъезду. Вроде и меньше меня Ваня, но было в нём что-тот уверенно опасное.