Пишу и ...

Я - достаточно чёрствый человек. Практически плакала только над одной книгой, да и то слёзы спровоцировала песня. У себя я пустила слезу над Дятлом(паренёк из мира, который я ещё очень долго не опубликую). Все мои герои битые жизнью, а этого раздавили так, что от будущего светила науки остался амнезийный наркоман с простерянным армейским жетоном.

Но во флешмоб Пишу и плАчу зайду со своим страдальным миром, старше которого только Идеал.

Мир Ночной бабочки я открываю вместе с людьми(и буду это делать очень долго). Однажды Арсен, с целью пробудить в Сатуре интерес к экспериментам и удержать на вокзале подольше, провёл с ним опыт профессора Чашмирова(в стопку набрали крови), который своему приручённому баттефу то пускал кровь, то пальцы-ухо отрубал, чтобы понять как формируется гусеница. И, подходя в переписи к этому, заговорили личности почти двухсотлетней давности.

Не скажу, что от этого отрывка из Кролика я плачу, но сердечко сжимается. Не знаю, поможет или нет, но надо просто представить, что гг до определённого возраста растили как обычного человеческого мальчика. Учили, воспитывали, а профессор ещё  навязывал свой авторитет и идеи. Получился прекрасный помощник по экспериментам, который сам увлечённо смотрит, как личинка пожирает ухо, а после окукливается. А второй взгляд на мир и полёт - это что-то с чем-то. Уже не до боли. Слова друга и особенно мотылька(которому на минуточку уже пятьдесят(он из моложавых) кажутся пылью.

— Ты с такой любовью говоришь про вокзал. Вас же тут мучают.

— При этом нам уши не отрезают, — Осем подмигнул и отпил. Он вдруг улыбнулся. — У тебя палец в ножке бокала. Прошу, дай левую руку.

Осем с тоской осмотрел кисть баттефа, который убрал иллюзию пальцев.

— Как ухо? — он посмотрел на Альфу блестящими глазами. — Ты очень красивый. В твоём взгляде нет злобы, а только усталость. Телосложение прекрасно настолько, что человеческая одежда смотрится шикарно. Лучше бы быть тебе мотыльком и попасть в выездные. И ты бы попал. На тебя невозможно не наглядеться. Стал бы прекрасным спутником временного хозяина. Я знаю почасника, который собирает розовых. М... тебя бы к нему. Он всегда даёт на лёгких условиях. Сидел бы в кресле как и сейчас, со знаниями настоящими, но целым.

Альфа вырвал руку из хватки.

— Я не отрицаю, что методы жестокие, но мы доказываем миру, что баттефы не хуже людей, а может и равны им.

— Мы выше них. Они этого боятся и радуются, что в нас не заложена человеческая хитрость. Мы ее перенимаем уже в ошейнике. Думаешь я просто так к вам подлетел? Так ходят пары, желающие уединиться, потому что несколько лет назад выпустили закон карающий пожизненным за подобное. На вокзал уже поступают из тюрем новые охранники с такими статьями.

— Я не знал.

— М... так теперь знай. Знаешь зачем это сделано? — Альфа молча замотал головой. — Чтобы они пользовались только нами и несли деньги на вокзал. Изначально подобно была запрещена проституция, но она цветёт и пахнет здесь, — Осем откинулся в кресле. — Что же они запретят дальше? Как думаешь?

— И все же я не хотел бы тут жить. Тем более профессор спас меня от охранника. Я ему в любом случае обязан.

Осем нахмурился.

— Когда это он тебя спас?

— Когда только привезли на вокзал, в клетке.

Мотылёк издевательски фыркнул.

— Глупый как ребёнок, — он с улыбкой запрокинул голову назад. — Охрана второго этажа никогда не бьёт товар. Ни свежий, ни многосортный. Эти занимается третий, но тогда тебя должны не купить. При этом есть страшная деталь. Второй этаж может забрать в свои норы, если договорятся с торговцем в конце выставочного дня. Делают это, когда покупателей уже нет. Насилие со стороны второго этажа — это путь в один конец. Все остальное — великолепная платная услуга, которая надевает на вас, маленьких дураков, совершенный ошейник. Его и носить не надо. Ты же понимаешь это, а вырваться не можешь. В твоих руках божественная сила, а сделать ей ничего не решаешься, думая о божестве в лице человека.

— Прекрати. Когда-нибудь мою жертву признают свои же ненапрасной.

Осем упёр локоть в подлокотник, в подбородок положил на кулак.

— Ты должен хотеть спасти меня из рабства, а не наоборот, — он печально посмотрел на выход. Андрей услужливо пропускал девушек вперёд. — Андрюш, пусть его увлекут первым. Кажется он погрузился в жуткие думы.

Альфа с презрением на лице поднялся. Он подошёл к другу как можно ближе и зашептал.

— Андрей, я хочу уйти. Мне тут совершенно не нравится. Может это место твоё, но точно не моё, — он вздрогнул, когда его обняли чьи-то руки со спины, а к шее прикоснулись тёплые губы. Это была одна из девушек. Сразу же присоединилась вторая, уводя баттефа на кровать. Они словно тянули его за невидимые нити своими поглаживаниями. Пока одна раздевала, другая целовала. От их прикосновений он чувствовал странное и новое движение под кожей, которого не было при контакте с женщинами-людьми. Его это одновременно напугало и вызвало интерес: какие эмоции нахлынут следом?

"Ты нам не отвечаешь, милый", — прошептала на ухо девушка, прикусывая его. Другая умудрилась возбудить баттефа и сесть сверху.

Андрей слушал о чем Осем успел поговорить с баттефом. Не без радости от заложенных зёрен, подбивающих авторитет хозяина.

— Хороший мальчишка, — заметил Осем. — Почему ты его не выкупишь? Он же не твой. Верно?

— Чашмировский... Этот чёрт отдаст свой великий проект. Моя семья никогда не держала баттефов в доме из-за одного родственника-садиста. Всё думают, что лишь капля власти разовьёт эту черту. Я так не считаю.

— Тогда оберегай и снимай цепь. Мне его очень жалко, — он допил вино в бокале. — За интересный разговор прошу лишь пять тысяч.

— Удачи тебе, — Андрей передал деньги. Когда Осем был уже в дверях, Андрей дополнил. — Может он тебя услышал.

Мотылёк задержался, лишь положив на дверную ручку ладонь.

— Надеюсь, — он ушёл.