Похвали себя сам - Право на жалость

Привет.

Ради шутки присоединяюсь к флешмобу Похвали себя сам и кручу-верчу, запутать хочу.

Произведение Право на жалость. Третья книга романа "Я не жалею".

Наверное, писать рецензию на свою книгу — это нечто, сравнимое с шизофренией, но я попробую.

С одной стороны, конечно, если книга получилась, то объяснять её не надо. А если нет — лучше в топку. С другой — если всё-таки нужно объяснять, то лучше и не надо.

Поэтому объяснять не буду.

Что буду? Попробую посмотреть на неё как на то, что уже написано и переписать не получится, потому что всё, что хотели, герои уже сказали.

Помидоры только бросайте не гнилые — хоть томатного сока для «Кровавой Мэри» сделаю, чтобы скрасить фиаско на сцене.

О чём книга?

Когда мне только пришла в голову идея — это должен был быть боевичок. Во всяком случае, так следовало из тех сцен, которые мне снились. Затем, уже на этапе пролога, всё пошло не так.

«Я не жалею» — первая книга и начало/название цикла, стала исследованием вопроса, что бывает, если человеку дать силу.

«Некого жалеть» — оказалось, что жалость сама по себе ничего не значит, если ты не делаешь ничего, чтобы не было необходимости жалеть.

Третья книга: «Право на жалость» — экватор пятитомника. Она должна была заставить перевернуть доску и сыграть героями иначе. Заявить тему права сильного остановиться. И пролог сформулировал этот вопрос предельно чётко. Но игра не получилась. Герои обрели волю.

И в результате я мешаю героям красиво отвечать на этот вопрос. Да и на все остальные, если честно, тоже.

Почему? Не знаю. Наверное, по той же причине, по которой учитель даёт лучшему ученику не похвалу за решённую задачу, а новую, ещё более сложную.

«А иначе зачем это всё?» как поёт Шклярский.

Мир романа.

Мир вы все хорошо знаете — Земля-Матушка. (Кому удобнее, можно слова переставить, несущественно). Пара допущений, описанных в прологах книг. И вот уже 2017 год свернул в сторонку, врезался в столб и ждёт аварийных комиссаров.

Комиссары. То есть Герои.

Алексей.

Да. Автор пристрастен. И ваши помидоры обязаны были бы быть тухлыми, если бы я сказал, что нет.

С ним сложно не сжиться, если писать такого, как он, по-настоящему. С его шутками, защитой от мира и от себя. С маленькими ритуалами и тем, что вызывает у него бешенство. С его самообманом и способами не думать о страшном.

Это было проблемой. Любовь могла превратиться в индульгенцию. Его удобно оправдывать. Почти во всём. Выборы между плохим и худшим очень просто могли завести книгу в grimdark, его образ действия и осмысления сделанного, а также рефлексии иной раз тянут на оправдательную речь Плевако… Да, при полировке текста Алексею придётся нелегко. Но концептуально он всё равно не изменится.

Именно потому, что его проблема, болезнь — не ПТСР после травмы. Он страшен тем, что у него чудовищная потребность нести ответственность. Сначала это выглядит достоинством, а затем превращается в навязчивость, форму контроля, присвоения права отнять эту ответственность у других.

И именно это, а не простая сила, становятся главным его испытанием. Именно эта черта проступает, когда начинаешь выдавливать из себя бога.

И именно это не должно исчезнуть в отполированной книге.

Но последовательность его развития: обучение жить с новой силой, помнить цену действия как раз и приводят в третьей книге в необходимость научиться тому, что ответственность за человека не даёт права жить за него, принимать за него решения и превращать в придаток.

Научился Алексей этому?

Конечно, нет. Было бы странным, оставляя ещё два тома для исследования. Но первые шаги он сделал. Научился слышать.

Даша.

Десятилетняя девочка, найденная во втором томе, с уникальной способностью могла бы стать роялем с мигалками и усилителем, но неожиданно стала барьером для взрослых, которые уже распланировали каждую секунду.

Она становится детонатором субъектности, который взрывается первый раз в очень неудобное время.

А последующее превращение в проблему служит спусковым крючком для тех, кто не хочет сознавать важные вещи о себе самих.

Татьяна.

Третий том был бы удобным местом, чтобы дать им с Алексеем очень удобный pairing. Но «удобный» — не значит «честный». И эмоциональная совесть отрабатывает на все двести процентов.

Трагизм ситуации в правильности. Естественной правильности. Правильности поощряемой. Всеми вокруг. И ведущей к трагедии.

Но иначе было бы нельзя.

Марина.

Третий том очень хорошо показывает девочку, которая быстро «дозревает» до окончательного решения вопроса. Это логично, минимизирует последствия, пропорционально совершённому и гарантирует, что больше ни одна сволочь…

Порядок.

Который утыкается в «Я не батарейка».

Это не меняет её. Только даёт первый надлом. Который не успевает пробить трещину, чтобы отделить человека от этого самого Порядка.

Жаль. Потому что больно. И нет. Потому что честно.

Зверь.

Здесь автору удалось, не вступая на поле мистицизма, создать действительно мистическую фигуру. Альтер-эго? Да. Внешняя сущность? Да. Часть героя? Тоже да. Независимая личность? И снова да.

Он не является универсальной отмычкой, хотя немного и похож. Но его собственное мышление, набор морально-этических норм и явная эволюция в этих координатах заставляют смотреть за ним внимательно.

Особенно в тех вопросах, где границу между Алексеем и Зверем провести нелегко. И сам герой избегает её проводить.

Мари-Хелен.

Здесь автору стоит покаяться. Персонаж очень напоминает классический троп damsel in distress или вознаграждение герою, но пока удерживает человека как личность.

Она существует до Алексея и будет существовать после.

И она подмечает то, что не хотят видеть другие. Пока персонаж существует как личность, и хочется надеяться, что это получит развитие.

Государство.

А вот здесь автор топчется на зыбком поле. Наличие патернализма в его описании происходящего, в отцах-командирах, в президенте — несомненно. Но он позволяет им быть несовершенными. И даже события, приводящие к трагедиям, результат не просто внешних сил, а выстроенных институций.

Хотя, разумеется, любой грамотный социолог и политолог разнесут конструкцию в хлам, но не будем забывать, что это художественная литература.

С другой стороны, автор не боится показывать ошибки и манипуляции, которые и толкают людей на те или иные поступки (как, к примеру, поднятие Татьяниного протеста на флаг, и институализация её действий).

Антагонисты.

С некоторой натяжкой ими можно назвать Изобель и Советника, и уже сейчас понятно, что они пусть и не пешки, но совсем не Игроки, несмотря на острое желание ими быть. С другой стороны, локальные фигуры тоже по-своему интересны. Даже големансер в Москве — личность.

А Изобель. То, что начиналось с явно гротескной фигуры, превратилось в по-своему трагичную фигуру. В человека, который видит то, что хочет видеть. Потому что уверен, что понял устройство мира. И будет жаль, если дальнейшее развитие превратит её в проходную злодейку.

Кстати, о Москве.

В книге она появляется трижды. Как старт Лондонской операции. Как передышка, сердце и душа, способ сказать что-то важное не словами, и как большая трагическая операция, которая по-настоящему меняет всех.

Без спойлеров передать очень сложно, но очевидно, что несмотря на то, что написать операцию можно было где угодно, но именно в Москве она обрела глубину и дыхание.

Лондон.

То, что могло бы начаться и закончиться как шпионская или детективная вставка, превратилось в роман внутри романа. Именно здесь герой по-настоящему получил возможность сделать что-то не так, как он делал всегда.

Именно здесь его ответственность стала не только его. И именно здесь получилось передать, как пространство живёт своей жизнью, сопротивляясь попыткам его порвать, покоряясь только тогда, когда герой вливается в него и живёт им.

Разумеется, рецензия не была бы полной, если бы говорила только хорошо или нейтрально. Увы. Книга много разговаривает. Иногда автор тычет носом в очевидные вещи: смотри, вот оно, вот то, что я хотел сказать? Видишь, да? И контрольный тычок.

К счастью, их не так много.

Вторая большая проблема — патернализм.

А третья — эффективность. Герои слишком хороши. Знают много, вступают вовремя, говорят по делу.

Даже ошибки признают так, что хочется потрясти руку.

Но, очевидно, здесь уже что выросло, то выросло. Хотя хороший напильник может справиться даже с якорем, но не в этом случае.

Кроме того, автору можно было бы попенять эстетизацией ужаса. Однако, всё-таки здесь почти всегда происходит заземление, телесность и откат в последствия, которые вполне нивелируют его. Хорошо бы, чтобы этот приём повторялся не слишком часто, чтобы не набить оскомину, но пока текст успешно борется с самовосхищением.

Почему всё же «Право на жалость»?

Мне кажется, что произведение как раз борется с этим тезисом всю дорогу. Как только кто-то влезает на табуреточку, чтобы его продекламировать, обязательно либо её выбивают, либо ножка ломается. Заставляя героев формулировать новый подход. Не более чистый и не более правильный. Иной. Чтобы затем задать главный вопрос: «а кто сказал, что главный вопрос вообще есть?»

Что получилось?

Наверное, то, что не ожидалось. Получилось не свести к конфликту государство против своры «партнёров», а показать конфликт человека и соблазна решать, кто имеет право им быть. Получилось дать голоса персонажам. Получилось показать, что бывает, когда никто не виноват и каждый виноват по-своему.

Получилось завершить книгу не победой над врагом, а превращением главного вопроса в веер не менее главных.

Что не получилось?

А вот здесь сложно. Скорее, что получилось НЕ… Получилось не дать Алексею ответить на вопрос «Ты знаешь, кто ты?»

Потому что ответ в текущем его состоянии будет слишком страшен.

И слишком удобен.

А я этого не хочу.