Вот что получилось написать

Глава 1

Я наблюдал за этим домом около двух недель, присматриваясь к нему с горки на окраине леса. Дом торгаша стоял на отшибе в посёлке Эрконц, будто сам просился, чтобы его не обошли стороной. Невысокий, в два этажа, из тёмного камня, с покосившейся трубой и ставнями, которые не закрывались до конца — дерево рассохлось от старости. С одного бока к дому лепилась конюшня, с другого — огород, заросший так, что владелец явно не жаловал мотыгу. Подходов было два: с дороги — на виду у соседей, и с леса — через задний двор, где тянулась низкая каменная ограда, едва мне по пояс. Второй вариант мне нравился куда больше.

Монеты почти кончились, пайка осталась на пару дней, а от сырости и ветра я изрядно простыл. Но уходить было нельзя.

Про купца я прознал за полночь в таверне «Гусь и Сокол». Он, видно, спьяну забрёл в первое попавшееся заведение, где льют горячительное, да ещё и с девчушкой, прилично моложе его. Одет он был прилично: камзол из доброго сукна, чуть не по размеру — плечи сидели мешковато, но ткань была дорогой, а перстни так и играли светом от свечи на столике. Сидя за соседним столом и делая вид, что изучаю донышко кружки, я услышал, как он нашёптывал ей на ухо, что недавно овдовел, а дела идут в гору. Каждую среду он привозит драгоценные камни с гномьих шахт Дирговых гор прямо к себе домой. С золотом он к ним не ездил: платил через банки. Кладёт оплату в один банк в Эрконце, а в другом, в гномьих землях, забирают золото.

Той ночью я проследил за ним до самого дома, держась в тени заборов, и понял: слежка и терпение дадут куда больше, чем ночной налёт с риском малой наживы. В прошлый четверг он прибыл на повозке, довольно скромно одетый, уже под вечер. А ведь говорил, что ездит по средам. Возможно, путал следы, меняя день, или схема вообще не такая строгая, как казалось.

Сегодня снова был четверг. Он опять приехал с лошадью, запряжённой в телегу, ближе к закату. Лошадь — старая кляча, не породистая; телега скрипучая, с бортами, обитыми ржавыми полосами железа. Не купеческий выезд — скорее нарочито неприметный. Я ждал, когда он наконец уснёт.

Странно, что он не отвозит всё в лавку: ведь там гораздо безопаснее хранить камни — решётчатые окна, соседи через стену. Я было решил, что возит их прямо туда, но ошибся. Видимо, у него есть оборудованное место в доме для оценки. Какой-то смысл в этом был: в лавке — чужие глаза, ученики, подмастерья, любой может разболтать. А дома — сам себе хозяин. Для него логично. Для меня — удача.

Тьма опускалась на посёлок плотным одеялом; вдали едва мерцали слабые огни в домах — от пламенных свечей, которые были не в силах обуздать её. В доме уже не горело ни в одном окне. Луна сегодня пряталась за облаками, и это мне было на руку. Ещё немного подождав — привычка выжидать лишнее время, когда кажется, что уже пора, не раз спасала мне шкуру, — я проверил кинжал. Единственная ценность, которая у меня осталась. Рукоять была исписана позолоченными рунами ордена воительницы «Драгмы», покровительницы ордена рыцарей «Эхзорда». Это было всё, что осталось от моей прошлой жизни. Клинок я протёр рукавом, проверил кромку — туповата, но для горла хватит. За пазухой спрятал его лезвием вверх, рукоятью к ладони — привычным хватом, который не нужно было искать в темноте.

«Не стоит вспоминать всё это накануне дела», — подумал я, спускаясь с пригорка в ночи и медленно подходя к дому.

Задний двор зарос так, что ноги путались в бурьяне по колено. Каменная ограда — невысокая. Я сдёрнул плащ, накинул на гребень стены, пригнулся и перевалился. Где-то за конюшней всхрапнула лошадь и снова затихла.

Дверь с заднего двора — дубовая, на два засова и простой замок. Засовы изнутри, значит, на ночь он их закладывает. Но окно — вот оно, слабое место. Окно на втором этаже, со стороны огорода, было приоткрыто: раму перекосило от сырости, и ставень не закрывался до конца. Я приметил это, когда ранее обходил и осматривал дом. Но до него — не меньше десяти футов. Я обошёл конюшню, взял короткую лестницу, которую приметил ранее, тихо перенёс её и приставил к стене под окном. Ступени скрипели, но негромко. На третьей ступени лестница просела и провалилась одной ногой в рыхлую землю — я замер, держась за карниз, потом переступил и полез дальше.

Ставень окна я отжал кинжалом. Тишина. Внутри — темнота и запах: затхлый, прокуренный, с нотой кислого вина.

Я протиснулся в оконный проём, стараясь не опереться на раму всем весом — старое дерево могло треснуть. Ноги нашли пол. Второй этаж. Одна комната — кладовая, заставленная ящиками и связками сушёных трав, от которых несло аптекой. Прислушался. Снизу — ровный, мерный храп. Спит.

Спустился по лестнице, ступая на носки, перешагивая через скрипучую третью ступеньку — старые дома одинаковы, и третья ступень всегда скрипит, будто нарочно. Первая дверь — пустая комната: стол, стулья, свечной нагар на подсвечниках. Вторая — спальня. Храп стал громче.

Войдя внутрь, я сразу понял, что с пустыми руками не уйду. Даже в темноте я приметил узорчатый серебряный сервиз на комоде у стены — блюда и кубки, тускло блеснувшие, когда облако ушло и в окно капнул бледный свет. Я медленно двинулся к кровати, откуда доносился храп этого борова, лежавшего на спине. На прикроватном столике стоял допитый кубок вина — осадок присох к стенкам багровым кольцом. Дышал он тяжело, с присвистом, рот приоткрыт. Плечи — в два моих, шея — толстая, красная, как сырая говядина.

Резким движением я несколько раз воткнул кинжал ему в горло. Кровь хлынула ручьём — тёмная, густая, она потекла по шее на подушку, залила край простыни. Я отступил на шаг. Раздался хриплый визг — он начал торопливо дёргать конечностями, пытаясь встать; глаза вылупились, мутные, непонимающие. Резким ударом ноги я уложил его обратно в лужу крови, пропитавшую простыню и наволочку. Этот свин почти перестал дёргаться. Из горла ещё выходили влажные, клокочущие звуки, но скоро и они смолкли.

Я зажёг все свечи в доме — от пламени одной запалил остальные, расставленные по комнатам. Вытащил все мешки, какие удалось найти: пару льняных, пыльных, из кладовой, и холщовый, из-под зерна, — их хватило. Начал складывать в них всё, что казалось ценным: шкуры — три медвежьи и лисью, кубки — серебряные, с гербом, который мне ни о чём не говорил, серебряный сервиз, перечницу, пару подсвечников. В ящике стола, за кипой каких-то расписок, обнаружил немного серебряных монет — горсть, звякнувшую в ладони, — а также шкатулку с весьма недурными украшениями: цепочки, перстни, женские серьги с мелкими камнями. Не те камни, что я искал, но даром не пропадут.

Где же эти проклятые камни? Я был уверен, что он возит их прямо в лавку. Просчитался — и из-за этого потерял лишний час. Перевернул матрас, заглянул под кровать — пусто. Проверил трубы, выгреб угли из камина — ничего. Обстукал стены костяшками — глухо везде, ни одного пустого отзвука. Но в этом доме должно быть что-то ещё.

Уже изрядно перерыв всю комнату, я поднял все ковры — и обнаружил под последним люк в полу. Доска с железной петлёй-кольцом, врезанной заподлицо, и скважиной для ключа. Замок врезной, стальной, не грубая работа — гномья выделка, судя по аккуратной фаске на корпусе. Странно: при обыске я не видел ни инструмента, ни ключа.

Тогда я достал из-за голенища связку отмычек: три стальные полоски разной толщины, с загнутыми кончиками, и тонкую шпильку с насечками. Гномьи замки любят точность, а не силу. Я присел на корточки, поднёс свечу поближе, чтобы видеть, как свет ложится на металл, и начал. Сначала вставил натяжитель — лёгкое давление, чтобы создать напряжение в цилиндре. Потом тонкой отмычкой прошёл по штифтам, прислушиваясь не к звуку, а к едва уловимому сопротивлению. Первый штифт встал с микроскопическим щелчком, почти неслышным. Второй. Третий. На четвёртом металл чуть подклинило — я ослабил натяжение, дал штифту «сесть» ровнее, и он щёлкнул на место.

Ещё пара движений, поворот натяжителя — и механизм поддался. Люк тихо щёлкнул, язычок замка ушёл в корпус. Я потянул за кольцо, и доска поднялась без скрипа. Пахнуло сырой землёй и старым деревом. Внизу была лестница, уходящая в холодную, влажную тьму.

Не раздумывая, я взял канделябр и начал спускаться. Ступени были скользкими от плесени, каждая отзывалась глухим стуком под сапогом. Помещение внизу оказалось небольшим, тесным: на полу стоял деревянный сундук, покрытый резными рунами и стальным замком. Руны были незнакомые, гномьи, но замок был обычным, человеческим. Я усмехнулся. После гномьего люка этот замок казался детской игрушкой. Ещё минута работы отмычками — и крышка поддалась.

Всё содержимое я поднял наверх. Разложив на столе камни, я не поверил своим глазам. Прекрасный улов! Изумруды и рубины отличного качества и размера; алмазы в ладони так и переливались при свете свечи. Отдельным свёртком лежал странный чёрный камень, о котором мне ничего не было известно. Разберёмся позже у оценщика. Уже скоро начнёт светать — пора поджигать эту халупу и ехать на запад.

Уже розовел рассвет, когда я поднёс горящую свечу к занавескам. Ткань занялась жадно, огонь побежал по стенам, лизнул балки. Я стоял у повозки и смотрел, как пламя ест этот дом, — деловито, без сожаления. Дым потянулся к небу чёрным столбом, и где-то залаяла собака. Пора было ехать.

Дорога на запад шла через мелкие поселения, разбросанные вдоль тракта, как крошки на столе. Я ехал не торопясь: телега нагружена, лошадь старая. Первый день прошёл спокойно. На ночёвке в придорожной роще я переночевал прямо в телеге, укрывшись медвежьей шкурой, и спал крепко, без снов.

На второй день, к полудню, я остановился у колодца на окраине какой-то деревни — напоить лошадь и размять ноги. У колодца сидел мальчишка. Годов семи, не больше. Грязный, босой, в рубахе, которая была ему велика вдвое и свисала до колен, как платье. Руки тонкие, как прутики, лицо опухшее от голода. Он смотрел на меня снизу вверх огромными, тусклыми глазами.

Я полез в сумку, достал краюху хлеба — купил утром у бабки на тракте, толком не ел, — и протянул ему. Мальчишка схватил её обеими руками, впился зубами, жевал жадно, торопливо, будто я мог передумать и отнять. Я отвернулся, поил лошадь, не глядя на него. Но краем глаза видел, как он ест.

— Далеко ли до тракта? — спросил я, не оборачиваясь.

— Там, — он махнул рукой с хлебом куда-то за дома. — Сверните у мельницы, выйдете прямо.

Я кивнул. Бросил ему ещё ломоть сыра — он и его поймал на лету. Лошадь допила, я запрыгнул на телегу и тронулся.

К исходу третьего дня я добрался до Венсбурга.

Замок при короле Нортиноре был полон роскоши, и город Венсбург был богат и насыщен торговцами — портовой город с доступом к морю. Этот город мне по вкусу.

Венсбург встретил меня шумом и запахом соли. Уже издали, пока тракт спускался к гавани, я видел мачты, торчащие над крышами, как частокол. Город стоял на изгибе бухты, и ветер гнал волны прямо к причалам — вода билась о сваи, пенилась, швыряла брызги на доски. У ворот стража лениво махала проезжим, не глядя в лица: тут каждый день шли караваны, и проверять каждого было довольно накладно. Я проехал мимо, не замедляя хода, только чуть крепче сжал вожжи.

Улицы Венсбурга были шире, чем в Эрконце, и чище: вдоль мостовой шли канавки для стока воды, а на углах стояли бочки с песком — гасить искры, если вспыхнет фонарь. Дома росли вверх, цепляясь друг за друга балконами, и на каждом третьем висела вывеска: то лавка ювелира, то контора менялы, то склад специй. Торговцы кричали с крыльца, зазывая прохожих, мальчишки бегали между телегами, высматривая, где что плохо лежит. Город жил, и жил громко.

Я свернул в переулок, где дома стояли чуть поодаль друг от друга, а не жались плечами, и нашёл постоялый двор «Золотой якорь». Не дешёвое место, но и не самое дорогое — золотая середина, где не задают лишних вопросов и не лезут в чужие мешки. Хозяин, плотный мужчина с седой бородой и шрамом над бровью, окинул меня взглядом, на моём лице, будто пытался вспомнить, где видел меня раньше. Но ничего не спросил — только кивнул.

— Комнату с видом на гавань, — сказал я, выкладывая на стойку пару монет. — И горячую воду. И чтобы никто не мешал.

Он снова кивнул, взял монеты, спрятал в карман без звука — видно, привык к тому, что серебро звенит слишком громко и привлекает лишнее внимание.

Комната оказалась такой, какой я и хотел: просторная, с высоким потолком и тяжёлыми бархатными шторами, приглушавшими уличный гомон. Кровать — широкая, с пуховым одеялом, которое пахло лавандой. На комоде — серебряный подсвечник, на полу — ковёр, густой и мягкий, как мох. Я провёл ладонью по спинке стула — дерево отполировано до блеска, резьба тонкая, будто кружево. Здесь можно было на время забыть, что ты грязный, усталый и что за тобой может идти след.

Пока грели воду, я разложил добычу на столе. Камни легли россыпью, и даже в полумраке комнаты они ловили свет и отбрасывали цветные блики: изумруды — зелёными искрами, рубины — тёмно-красными, алмазы — холодными, как лёд. Чёрный камень лежал отдельно, в стороне, не желая играть со светом. Он был тяжелее, чем казался, и будто тянул руку вниз, когда я его брал. Я покрутил его в пальцах, поднёс к свече — ничего. Ни свечения, ни тепла. Просто камень. Но что-то в нём было не так.

Когда принесли воду, я скинул плащ, сапоги, рубаху — всё, что пропиталось пылью дороги и дымом сгоревшего дома. Окунулся в бадью, чувствуя, как горячая вода тянет из мышц усталость, смывает копоть. Потом вытерся полотенцем, надел чистую рубашку, которую купил ещё в Эрконце и так и не распаковал, и сел у окна.

Внизу, в гавани, зажигались фонари, отражаясь в воде дрожащими жёлтыми дорожками. Корабли покачивались на волнах, скрипели снастями, будто ворчали. Где-то играла флейта, и смех перекрывал её, резкий и весёлый. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать, кто я такой и что привёз в своей телеге.

Я сидел и смотрел, как гаснут последние отсветы дня, и думал: ещё день-два здесь, продать камни, узнать про чёрный, смыть с себя запах пепла. А потом снова в дорогу. Но не сегодня. Сегодня можно было просто сидеть и дышать солёным воздухом, который не пах дымом.

Утром я спустился в общий зал, где пахло жареным луком и мокрым деревом. Хозяин постоялого двора кивнул мне из-за стойки, будто мы с ним уже годами знакомы — так тут принято: не лезть с расспросами, но и не делать вид, будто тебя не замечают. Я заказал кружку горячего сидра и кусок копчёного мяса, но есть почти не стал — аппетит пропал, стоило только подумать о деле.

Оценщиков в Венсбурге хватало, но мне нужен был не тот, кто будет пялиться на камни и тянуть время, выгадывая лишнюю монету. Нужен был тот, кто не задаёт вопросов и не смотрит на клиента, будто на труп. Старый Гримт как раз из таких. Его лавка пряталась в переулке за рыбным рынком — узкая щель между домами; вывеска почти стёрлась, зато на косяке была царапина в виде крюка — знак, что тут принимают всё, даже то, что лучше не называть вслух.

Гримт сидел за прилавком, согнувшись над лупой, и ковырял ногтем какой-то обломок металла. На меня он поднял глаза только тогда, когда я положил на прилавок мешочек с камнями. Не спросил «откуда», не хмыкнул — просто подвинул к себе лупу и кивнул на стул. Я сел.

Высыпал на тёмную ткань изумруды, рубины, алмазы. Гримт работал молча, быстро: щёлкал по граням ногтем, подносил к свету, взвешивая всё на маленьких весах с медными чашами. Изумруды откладывал в одну сторону, рубины — в другую. Алмазы - их он крутил дольше всех, наверное проверяя чистоту поднося каждый камень к свету исходящего от свечи.

— Дирговые горы, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Гномья огранка. Хорошая работа, не подделка!

— Сколько?

— За все — четыреста серебром. Могу дать двести золотом, если хочешь.

— Не всё. Изумруды забирай. Алмазы — два оставлю, рубины — три. Остальное твоё.

Он не торговался, не вздыхал — просто пересчитал заново, повозился с весами.

— Изумруды и четыре рубина — двести пятьдесят серебром. Чисто, без торга.

— Половину золотом, остальное серебром.

Он ссыпал монеты в кожаный мешочек, шлёпнул на прилавок. Я пересчитал, не стесняясь, — лишний раз проверить не мешает. Всё сходилось. Оставшиеся камни я убрал обратно в мешочек: два алмаза и три рубина — на чёрный день, так сказать. Чёрный день в моём ремесле — это не метафора, а вполне вероятный сценарий.

Чёрный камень я положил последним. Он лежал на тёмной ткани, тяжёлый и гладкий, и не играл светом, как остальные.

Гримт взял его, повертел, поднёс к лупе. Потом отложил, взял другую лупу — побольше, с ручкой из кости. Снова повертел. Постучал ногтем — звук вышел глухой, не такой, как у камня. Потёр поверхность большим пальцем. Подержал на ладони, взвешивая.

Потом молча положил камень обратно на ткань и отодвинул от себя.

— Не возьму.

— Почему? Плохой огранкой не выкручивайся — он без огранки, цельный.

— Я не про огранку. Я про то, что не знаю, что это. Сорок лет в деле — малахит, оникс, обсидиан, гагат, всякая чернь — видел всё. Такого не видел. Ни в наших землях, ни в гномьих, ни у южан. Ни медяка не дам. Я не торгую тем, чего не знаю.

Я забрал камень. Сунул за пазуху, рядом с остальными. Гримт проводил его взглядом — не меня, а именно камень, и это мне не понравилось больше, чем его слова.

— Спасибо за дела, — сказал я, поднимаясь.

— Спасибо вам тоже, — он уже не смотрел на меня, снова склонился над своим обломком, будто ничего не было. — И камень этот… я бы на вашем месте поспрашивал. Может, в гильдии магов кто видел. Они там всякую дрянь любят ковырять.

Я вышел на улицу, и ветер с моря ударил в лицо, солёный и резкий. Я запахнул плащ и пошёл прочь от переулка.

Может, и схожу к магам. А может, нет. Пока есть монеты, тёплая комната и город, в котором меня никто не знает, — можно немного пожить для себя.

Я вернулся в «Золотой якорь» ровно тем же шагом — не спеша, но и не крадучись. В коридоре третьего этажа половицы не скрипели — тут следили за деревом, как за собственным ребёнком. Ключ щёлкнул в замке чисто, без надсады. Дверь прикрылась за мной, отрезав уличный гомон до глухого, далёкого рокота.

Комната была всё такой же: бархат штор глушил звуки, ковёр пружинил под сапогами, и даже воздух будто стал гуще, плотнее, чем на улице. Я прошёл к трюмо у окна — старое, с потемневшей от времени резьбой и зеркалом в тяжёлой раме. Стекло было не из тех, что льют нынче на стекольных мануфактурах: толстое, чуть мутное, с лёгкой рябью, будто смотришь сквозь воду.

Остановился перед ним. Не сразу. Сначала положил мешочек с камнями на стол, потом стянул плащ, бросил его на спинку стула — шерсть глухо шлёпнулась, и пылинки взлетели в полосе света. Только потом поднял взгляд. В зеркале стоял человек, которого я узнавал слишком хорошо. Высокий, с прямой спиной — даже сейчас, когда усталость тянула вниз, осанка держалась, будто вбитая в кости годами строевой выучки. Плечи широкие, тяжёлые, будто до сих пор чувствовали вес латного наплечника. Рубаха — чистая, та самая, из Эрконца, — сидела на мне ладно, не мешковато: ткань обтягивала грудь и руки, подчёркивая, что под ней не худоба, а мышцы, привыкшие к мечу и верховой езде.

Лицо было из тех, по которым сразу видно — этот не отсиживался за чужими спинами. Щёки впали от недосыпа и плохой еды, скулы торчали острыми гранями. Борода пробивалась клочками — я не брился с самого выезда, и теперь она лежала на коже жёсткой щетиной, тёмной, с редкими нитками седины.

А шрамы… их было много. Тот, что тянулся от виска к скуле, — тонкий, белесый, будто след от когтя, — был самым заметным, но не единственным. Другой, грубый и рваный, уходил под ворот рубахи, туда, где когда-то кольчужное кольцо не выдержало удара. На левой руке, поперёк предплечья, белела широкая полоса — память о гномьем топоре, который чуть не снёс мне кисть. Ещё один, тонкий, как царапина, но глубокий, тянулся по рёбрам — след от кинжала, который достали из темноты. Они не кричали, эти шрамы, не делали из меня чудовище — они просто были, как отметины на старом мече: доказательство, что клинок не лежал в ножнах.

Глаза… вот они не изменились. Тёмные, почти чёрные, с той самой неподвижной точкой в центре, от которой люди отводят взгляд первыми. В них не было ни раскаяния, ни торжества — только расчёт, как у человека, который знает, что впереди ещё не конец.

Я задержался на этом взгляде дольше, чем хотел. Потом хмыкнул — сухо, без веселья — и отвернулся. Зеркало не давало ответов. Оно только возвращало то, что я уже знал, и делало это слишком честно.

Снял рубашку, чтобы не жала, и потянулся — мышцы отозвались тупой болью, особенно в плечах и спине. Старая рана под лопаткой ныла при каждом резком движении, напоминая о себе, как верный, но надоедливый друг. Я налил в таз воды из кувшина, плеснул на лицо, провёл мокрыми ладонями по шее и груди. Вода стекала по коже, смывая дорожную пыль, и на миг показалось, что вместе с ней уходит и тяжесть последних дней.

Вернувшись к столу, я снова высыпал камни — не все, только те, что оставил: два алмаза и три рубина. Они лежали на тёмной скатерти, как капли застывшего света. Я подвигал их пальцем, заставляя перекатываться, смотреть друг на друга гранями. Холодные. Безмолвные. Единственные свидетели, которые не задают вопросов.

Чёрный камень я не трогал. Он лежал отдельно, в мешочке, и даже не пытался притворяться драгоценностью. Просто тяжесть. Просто неизвестность.

— Ладно, — сказал я вслух, скорее чтобы услышать собственный голос, чем чтобы с кем-то поговорить. — День. Может, два, и я решу, что делать дальше.

Я убрал камни обратно, затянул шнурок мешочка. Достал кинжал, положил на стол.

Взгляд скользнул по комнате — по тяжёлым шторам, по резной спинке стула, по бадье с остывшей водой. И зацепился за чугунную ванну — массивную, на когтистых лапах, которую притащили сюда, наверное, когда этот постоялый двор ещё только открывался.

Под ней было темно и низко — ровно настолько, чтобы туда ничего не поставить, но вполне достаточно, чтобы что-то спрятать. И ровно настолько, чтобы никто не полез туда без крайней нужды.

Я встал, подошёл, присел на корточки. Проверил зазор — ладонь влезала свободно, если чуть наклонить. Пол под ванной был из старых досок, потемневших от времени и сырости. Одна из них, ближе к стене, выглядела чуть иначе: не так плотно сидела, да и цвет был светлее, будто её недавно поддевали. Я провёл по стыку ногтем — щель была, тонкая. Подцепил край, что лежал в кармане, и потянул. Доска отошла с тихим, ворчливым скрипом, обнажив небольшую выемку в полу — аккуратную, будто сделанную специально. Возможно, кто-то уже пользовался этим местом. Или делал тайник на будущее.

В эту выемку мешочек с камнями лёг идеально — не болтался, не гремел, просто исчез в темноте. Я вернул доску на место, постучал по ней ладонью, чтобы села плотнее. Сверху её прикроет край ванны — если не знать, где искать, не заметишь. А если кто и полезет — решит, что это просто рассохшаяся половица.

Чёрный камень я вынул из мешочка и положил отдельно, прямо в выемку, сверху прикрыв куском мешковины — чтобы не звякнул, если вдруг пол дрогнет от чьих-то шагов. Он был тяжёлым, неприятно тяжёлым, будто тянул вниз не только руку, но и всё нутро. Я задержал его на мгновение, чувствуя холод, который шёл не от поверхности, а будто изнутри. Потом резко отпустил и задвинул доску.

— Вот так, — пробормотал я, выпрямляясь и отряхивая колени. — Пусть полежит. Никто не догадается.

Потом подвинул ванну чуть ближе к стене — так, чтобы край её нависал над местом тайника. Теперь даже если кто-то встанет на колени и начнёт шарить рукой под ней, он упрётся в чугунный бок, а не в щель.

Выпрямился, постоял, прислушиваясь к себе. Никакой паники, никакого лихорадочного напряжения — только холодный расчёт, отточенный годами.

Я подошёл к окну, отодвинул штору. Внизу, в гавани, зажигались фонари, отражаясь в воде дрожащими жёлтыми дорожками. Корабли покачивались на волнах, скрипели снастями, будто ворчали. Где-то играла флейта, и смех перекрывал её, резкий и весёлый. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать, кто я такой и что привёз в своей телеге.

Я постоял так ещё немного, вдыхая солёный воздух, который наконец-то не пах дымом. Потом закрыл окно, задвинул засов — не потому, что боялся, а потому, что привычка беречь спину въелась в кости. Снял сапоги, сел на край кровати, чувствуя, как перина мягко прогибается под весом.

Глава 2

Как же приятно проснуться в большой кровати между двух красоток, с бутылкой чуть отпитого вина на прикроватном столике! Первым делом я осмотрел номер — после вчерашнего кутежа он выглядел весьма недурно. Прошла уже неделя, как я здесь; долгая же была дорога.

Замок при короле Нортиноре был полон роскоши, и город Венсбург был богат и насыщен торговцами — портовой город с доступом к морю. Этот город мне по вкусу.

Шлёпнув по спине одну из девиц, я увидел, как она лениво покосилась на меня, щурясь, и потянула руку к вину.

— Вставай и проваливай, и подругу свою прихвати! — резко сказал я, с ходу отклонив её руку от бутылки.

— Зачем так орать? — промямлила вторая, немного покосившись на меня.

Суровым взглядом я посмотрел на неё так, что её глаза наполнились страхом и стали стеклянными. Ярость во мне начала нарастать.

Я медленно встал, нарочно задев её ногой, и начал натягивать на себя новенькую одежду. Достал из кармана две золотые монеты и бросил их на кровать. Открыл дверь и указал на выход.

Схватив золото, они засуетились и сразу же принялись одеваться. Я заглянул в ванную: под половицей сделал небольшой тайник прямо под самой ванной. Камней осталось не так уж много — хватит, чтобы прожить в этой роскоши ещё месяц. Но я не просто так ошиваюсь в этом большом городе, полном возможностей и наживы.

— Свяжись с нами, милый, — послышалось вслед за закрывающейся дверью.

У одного из алхимиков я приобрёл яд, который испытал на пьянчуге в таверне небольшого поселения в двух днях езды отсюда. То, что нужно: действие наступало в течение часа — человек сонливо засыпал, вырубался, а потом просто переставал дышать.

Резкий удар — и дверь вылетела. Двое вооружённых рыцарей из ордена «Эхзорда». Сталь лязгнула о косяк, по комнате прокатился грохот, будто стены вздрогнули. Я едва успел уклониться от меча — лезвие свистнуло в сантиметре от лица. Не теряя ни мгновения, я врезал первому ногой в бок. Он захрипел, пошатнулся, но доспех смягчил удар.

Схватив со стола бутылку, я с размаху треснул второго по шлему. Звонный удар — и по металлу потекла густая струйка вина. Рыцарь растерялся, инстинктивно отшатнулся, прикрываясь плечом. Вино залило ему смотровую щель.

Я отскочил назад, пальцы нащупали на столе холодную рукоять кинжала. Схватил его — и тут же почувствовал, как руны на металле едва ощутимо обожгли кожу.

— Тебе не уйти от Ордена! — рявкнул один из них и обрушил на меня рубящий удар, тяжёлый и неумолимый, как падение каменной плиты.

Я ушёл в сторону, шагнул внутрь его выпада и вонзил кинжал точно между стальными пластинами — туда, где стыкуются нагрудник и наплечник. Лезвие вошло до самой гарды. Рыцарь захлебнулся собственным криком, глаза расширились от шока.

Не давая себе времени опомниться, я рванул тело вперёд и швырнул его, тяжёлого и неуклюжего в броне, прямо на товарища. Второй не успел среагировать: попятился, запнулся о порог и рухнул на пол под весом напарника.

В комнате повисла короткая, звенящая тишина — только тяжёлое дыхание да скрежет металла по каменным плитам. Терять время было нельзя. Я проскочил над ними, не забыв прихватить камни, и выскочил на улицу. Метнулся в переулок — дело придётся отложить. Пробежав пару кварталов, я влетел в ближайшую лавку и закрыл за собой дверь. Схватил первый попавшийся плащ и сумку, кинул рубин торговцу на прилавок.

— Этого слишком много! — пробормотал он, увидев окровавленный кинжал у меня в руках.

— Я возьму ещё эти сапоги. Размер вроде подходит, — сказал я, прикладывая подошву к ступне. Кинжал поспешил спрятать за плащом.

— Прошу вас, мне не нужны проблемы, — продолжал мямлить седобородый торгаш. Развернув лежавший на прилавке свиток, я увидел собственное лицо — объявление о награде за мою голову. Сто пятьдесят золотых.

Сто пятьдесят. Я скомкал свиток и сунул за пазуху. Награда росла — значит, Орден не сдаётся. Что ж, пора было убираться подальше от побережья. На востоке, среди караванных путей, затеряться проще. И я знал один маршрут — в город Донсворл, возле самой эльфийской границы. Там Орден меня не найдёт. Эльфы, конечно, ещё те надменные засранцы, но за их спинами не стоят рыцари с мечами и моим лицом на плакатах.

Городские ворота я миновал до рассвета, когда стража дремала, привалившись к копьям. Венсбург остался позади — мачты, крыши, дым из труб, всё уменьшалось, съёживалось, пока не превратилось в тёмное пятно на горизонте. Впервые за неделю я был один. Не в таверне, не в постели, не в лавке — а на дороге, где всё просто: ты едешь, дорога уходит под колёса, и единственный враг — это время.

Тракт на восток тянулся ровной лентой, по обеим сторонам дубовые рощи перемежались выжженными проплешинами старых пожарищ. К полудню я нагнал караван — шесть повозок, крытых просмолённой тканью, с гербом торгового дома «Бронзовый круг» на бортах. Возницами были в основном люди, но охрану составляли вперемешку люди и пара гномов. Караван тащился медленно — тяжелённые телеги, гружёные мехами, сушёным мясом и связками медной посуды. Не самые ценные товары, но и не самые дешёвые на восточных рынках.

Я подъехал к замыкающей повозке и окликнул возницу — пожилого мужика с обветренным лицом, похожим на кусок копчёного сала.

— Ищете охрану? — спросил я без предисловий.

Он смерил меня взглядом — оценил рост, плечи, кинжал на поясе, рукоять которого я нарочно чуть обнажил из-под плаща, чтобы блеснула сталь.

— А ты один? — спросил он, прищурившись.

— Один.

— Нам лишний клинок не помешает. Платим мало — горсть медяков в день, кормёжка и место у костра. Если дойдём до Донсворла без приключений — накину сверху.

— Договорили.

Так я стал пятым клинком в охране каравана торгового дома «Бронзовый круг». Кроме меня — ещё трое людей и гном. Люди: молчаливый лучник по имени Дерек, который не снимал колчана даже во сне; верзила Хальд, с лицом, изрезанным морщинами и старыми шрамами, — он говорил мало, но меч носил так, будто родился с ним; и тощий парнишка Лир, который, похоже, впервые вышел из родной деревни и всё порывался рассказать кому-нибудь о своих подвигах, которых у него ещё не было. Гнома звали Гронт — коренастый, бородатый, с топором.

Хозяин каравана — дородный купец по имени Берен — ехал в крытой повозке в середине колонны и носа оттуда не казал, разве что кричал на возниц, когда телеги растягивались по тракту. Возниц было четверо — на четырёх из шести повозок; две оставшиеся вёл сам Берен и его приказчик, тощий мужик с вечно кислой миной по имени Велс. Товар был нехитрый, но объёмный: меха, медная посуда, сушёное мясо, связки пеньки и несколько бочек с чем-то, что пахло смолой. Дорога до Донсворла занимала дней пять, если повезёт. Не повезёт — все семь.

Итого — десять человек, не считая меня. Четверо охраны, Берен, Велс и четверо возниц. Десять жизней на дороге, и каждая ничего не стоила.

Первый день прошёл без происшествий. Тракт петлял между холмами, поросшими дубняком, воздух был сырой, тяжёлый, с привкусом мокрой коры и земли. Птицы надрывались в кустах, будто предупреждали о чём-то, но ничего не происходило. Я ехал в хвосте колонны и молчал, держась особняком. Ко мне не лезли — то ли чувствовали что-то, то ли просто не до того было.

К вечеру остановились на привал у ручья, в мелкой дубовой роще. Развели костёр, распрягли лошадей, дали им воды. Гронт подсел ко мне с кувшином и бочонком, который откупорил с видом человека, совершающего священнодействие.

— О чём задумался, Форлонд? — произнёс хмурый гном. — Чего, оглох, что ли?

— Наслаждался тишиной ночи, — сказал я, вспомнив, что именно этим именем я нынче представляюсь.

— Вид у тебя какой-то потерянный. Будешь вина? Мы только откупорили бочку с парнями.

— Наливай, чего уж.

— Ты выглядишь подавленным, меня это беспокоит, хотя я совсем тебя не знаю. Почему всё время в стороне? — проговорил гном, потирая бороду. — Можешь поделиться, станет легче.

— Немного устал, да и всё. Спасибо за вино.

— Да брось, для своих не жалко. Кувшин совсем пуст, сходи к бочке и принеси ещё, и парням по дороге налей.

— Конечно. Я скоро буду.

Забрав кувшин, я отошёл к бочке, стоявшей у дальней повозки. Огляделся. Костёр трещал в центре лагеря, отбрасывая длинные тени на телеги. Гронт вернулся к своей кружке, Хальд точил меч, Лир дрых, свернувшись калачом, Дерек сидел на козлах первой телеги и смотрел в темноту, как всегда. Берен и Велс расположились у своего костра чуть поодаль — купец что-то втолковывал приказчику, тыкая пальцем в гроссбух.

Я аккуратно открыл подвеску на шее с ядом. Сыпанул туда порошка — щедро, без жадности. Взболтнул кувшин, чтобы разошёлся. Потом вернулся к костру и раздал всем, кому налил, — Гронту, Хальду, Лиру, Дереку, который принял кувшин без слов, сделал глоток и передал дальше. Берен и Велс тоже пригубили — я плеснул им отдельно, из второго кувшина, чтобы не вызвало подозрений. Возницам тоже досталось — они хлебали вино прямо из своих кружек, не разбирая вкуса, как воду после долгого дня. Десять человек.

Раздав всем выпивку, я улёгся возле огня и слушал, как лагерь затихает. Сначала смолкли разговоры — один за другим, как свечи, которые задувают. Потом перестал ворочаться Лир. Потом Хальд уронил голову на грудь и больше не поднимал. Дерек на козлах медленно сполз вниз и остался лежать, раскинув руки. Гронт последний — он ещё бормотал что-то про своё подземное княжество, а потом и он замолк, и из его горла вышел последний, влажный хрип. Берен, Велс и все четверо возниц — тоже, один за другим, будто их выключили.

Десять человек. Я лежал и смотрел в небо, где звёзды горели равнодушно и ярко. Десять человек вокруг меня перестали дышать в течение получаса. Тишина стояла абсолютная — только треск углей в костре и где-то вдали, в лесу, ухнула сова.

Немного погодя я дождался рассвета и перерезал глотки всем до единого — для верности. Тихо, без суеты. Клинок входил мягко, будто в масло. Никто не дёрнулся, не застонал. Они уже были мертвы, но я не рисковал.

Проверил повозки и взял ту крытую, что была полна дорогих мехов. Тела оттащил поглубже в лес и присыпал ветками. Всё остальное утянуть я был не в состоянии — лишь одну повозку, запряжённую двумя лошадьми. Одежда с трупов была впору, радовала глаз. Сапоги из плотной кожи, с металлическими бляхами, вощёные штаны тёмного оттенка, стёганая куртка, кольчуга и плащ с капюшоном. Под глазами — мешки, русая щетина превращается в бороду. Отрегулировав ножны, я сунул меч под плащ, чтоб не было видно. Небольшой топорик сунул сзади за ремень.

Дорога шла спокойно — слишком спокойно. Птицы надрывались в кустах, воздух был сырой, тяжёлый, как перед дождём. Я поправил плащ и нащупал мешочек на ремне. Пара рубинов, алмаз — на них ещё можно жить. А вот чёрный камень… Каждый оценщик только морщился и советовал выбросить его или давал за него не больше медяка. Поспрашиваю ещё о нём, возможно, найдётся и на него спрос.

Я не успел додумать. Свист стрелы проскользнул быстрее ветра резким ударом мне в плечо, я инстинктивно бросил вожжи и нырнул в крытую повозку. Боль пронзила тело, и хлынула кровь. Я не растерялся, нащупал камни в мешочке и начал глотать их, думая о лимоне для обильного слюноотделения. После всего, что было, я не отдам их! Стрела вошла глубоко, рукой сложно было шевелить без острой боли. Я обломил часть стрелы, вытаскивать сулило риск усиленного кровотечения, да и время не играло мне на руку. Я вынул меч из ножен и уже готов был вынырнуть и принять очередной вызов судьбы.

Вдруг громкий грубый голос примерно в пятидесяти шагах от меня прогремел уверенным криком.

— Выкинь оружие из телеги и выходи! Без глупостей, или нашпигуем стрелами на выходе! Считаю до пяти, а потом мы обольём телегу маслом и подожжём! — Голос стремительно приближался к телеге. — Пять, четыре…

Выхода не было, я начал выбрасывать железо: меч, кинжал, топор. Казалось, сердце выпрыгнет из груди, когда я начал выходить. Когда моё плечо выглянуло из телеги, резким хватом за плащ меня выкинула рука, повалив на грязную, влажную дорогу лицом вниз.

— Вы только гляньте сами, кто у нас здесь! Член ордена собственной персоной! — Посмотрел на меня сверху вниз громадный амбал с искорёженным от ожога лицом.

— Что-то не сильно он и похож на благородного рыцаря, — проворчал лучник, подходящий ко мне, слегка ослабивший тетиву. — Отвечай: где взял кинжал? Кто такой и что в телеге? И без глупостей.

Пытаясь подняться с земли, я почувствовал удар ногой в живот и повалился на спину. Холодное остриё клинка прижалось к горлу.

— Кто разрешал вставать? Отвечай на вопросы и не рыпайся, — крикнул амбал, прижимая клинок всё сильнее.

Лучник наклонился, всматриваясь в моё лицо, прищурился, будто пытался вспомнить, где он меня видел. И вдруг его глаза расширились. Он выпрямился, резко махнул рукой, будто стряхивая оцепенение.

— Стой, погоди… — голос у него стал другим, нервным, жадным. — Да это ж он! Тот самый, с листовки! Сто пятьдесят золотых, помнишь? В каждой таверне висит!

Амбал на секунду ослабил давление клинка, глянул на лучника, потом снова на меня — уже не как на обычного бандита, а как на мешок с монетами. Ухмылка расползлась по его обожжённому лицу.

— Ну надо же… А мы тут думали, просто какой-то бродяга с дороги. А ты, выходит, птица важная. Орден за тебя не просто спасибо скажет.

— Вяжи его. Сначала руки, потом ноги. И смотри, чтоб не дёргался. А потом потащим его туда, где платит. В Эрконц, к капитану городской стражи. Он знает, кому передать.

Грубая верёвка впилась в запястья, затянутые за спиной туго, до онемения. Узел — морской, мокрый, наглухо. Я дёрнул раз, другой — верёвка не поддалась ни на волос. Потом связали ноги, сначала лодыжки, потом выше, под коленями. Я лежал на дне повозки, лицом в доски, и чувствовал, как каждый камень на дороге вдавливается в скулу.

Кулон с ядом по-прежнему висел на шее — я ощущал его холодную тяжесть между ключиц. Маленькая подвеска, медная, с потайным зажимом. Чтобы открыть, нужны были руки, но связаны они были за спиной, беспомощные, как у зарезанного телёнка. Я повернул голову, попытался дотянуться ртом — подбородок скользнул по ключице, цепочка сидела вплотную к коже, зубами её не схватить. Я попробовал ещё раз, выгнув спину, и ударился виском о борт повозки. Амбал, сидевший на козлах, обернулся.

— Лежи смирно, ублюдок, — бросил он, не повышая голоса. — Мечтай о петле.

Я замер. Дышал ровно, считая вдохи, как считал когда-то шаги перед штурмом. Кулон висел на шее, недосягаемый. Два движения — и я бы вышел достойно, без верёвок и допросов, без петли и без Ордена. Но руки были за спиной, и оставалось только лежать и слушать скрип колёс.

Даже проклясть их не было сил — только холодная, горькая усмешка дёрнула угол рта. Сто пятьдесят золотых. Орден получит свою игрушку. А я… я получу камеру, допрос и петлю. Или что похуже.

Запах гниения сопровождал дорогу. Мёртвые, наполовину разложенные воины лежали неубранные вдоль перекрёстка — то ли стычка местных баронов, то ли налёт разбойников, то ли просто чья-то война, о которой никто не сочтёт нужным написать. Трупы лежали там, где упали, раскинув руки и оружье, и никто их не хоронил. Я смотрел на это из щели между досок повозки. Плечо ныло от тряски, но я не подавал вида. Руки и ноги были надёжно связаны, головорезы, которые меня вязали, были опытными убийцами и довольно осторожными.

В желудке нарастало сжатие, и вдруг я почувствовал рвотный позыв, который не сумел сдержать. Вырвало меня какой-то чёрной жижей прямо на пол повозки.

— Эй, ты что творишь, скотина? — заорал шкаф с ожогами на лице.

— Останови, иначе он всё тут забрызгает, — спокойно сказал лучник, поспешно развязывая верёвку на ногах.

— Да ты глянь на его вены! Кажись, заразу какую-то подхватил.

По венам пошёл зелёный оттенок, и в них началось свечение — слабое, мерцающее, будто под кожей кто-то провёл светляком. Я почувствовал, как тело отторгает стрелу и буквально выталкивает её прочь — медленно, с противным влажным хрустом, будто из мякоти вытаскивают щепку. Что это за чертовщина?

И тогда я услышал их.

Не ушами — чем-то другим, чем-то, чего у меня не было раньше. Они звали. Не голосами — они были давно мертвы и не имели голосов. Но они тянулись ко мне, как мотыльки тянутся к огню, — те трупы на перекрёстке, в ста шагах от повозки. Я чувствовал каждого: их остывшие мышцы, их пустые, разрубленные тела, их руки, которые уже не могли сжаться в кулак. И один из них — ближе остальных, почти у самой обочины — был ещё цел. Лежал на спине, лицо обращено к небу, руки раскинуты. Мухи облепили его веки и губы, а там, где кожа треснула от гниения, виднелись белые кости. Но тело было целое. Не разрубленное, не разорванное — просто мёртвое.

И я закрыл глаза.

Темнота. Не та, что за закрытыми веками, — другая. Глубокая, вязкая, как болотная вода, в которой тонешь и не чувствуешь дна. Я не чувствовал тела. Не чувствовал рук, ног, верёвки, боли в плече. Только холод — ровный, сырой, пронизывающий, как если бы меня положили в сырую землю и засыпали комьями. И запах. Сладковатый, тяжёлый, тошнотворный — запах распада, запах, который стоит над телом, пролежавшим в поле три дня под солнцем и под дождём.

Мои глаза открылись.

Нет — не мои. Чужие. Веки были тяжёлыми, набухшими, и склеились по краям засохшей влагой. Я с трудом разлепил их — и мир хлынул внутрь размытым, мутным потоком. Серое небо, бурые комья земли, силуэты повозки и деревьев, дрожащие, как в горячем воздухе. Я попробовал моргнуть — веки поднимались медленно, неохотно, будто кто-то насыпал под них песку. Мухи. Десятки мух копошились на лице, ползали по щекам, забирались в уголки губ. Я хотел смахнуть их — и рука не двинулась. Не сразу. Пальцы лежали в грязи, безвольные, холодные, согнутые под немыслимым углом. Чужая рука. Моя рука — и не моя.

Я начал вспоминать, как двигаться. Сначала пальцы — по одному, с хрустом, будто суставы заржавели. Потом кисть. Потом — локоть, и тут боль пронзила всё предплечье: мышцы были разорваны, часть кости на ноге раздроблена, будто по ней прошёлся молот. Нога не держала. Я перекатился на живот — тело отозвалось глухим, влажным хлюпаньем, как будто внутри всё отслоилось от костей и плавало в собственном соку. Лицо ткнулось в землю. Земля была холодная, мокрая, и пахла гнилью и железом.

Где-то совсем рядом — крик. Голос здоровяка, того, с обожжённым лицом.

— Эй! Приди в себя!

Голос был далёкий, искажённый, как сквозь толщу воды. Я слышал его, но он не имел значения. Единственное, что имело значение, — меч. Он лежал рядом, присыпанный землёй и пожухлой травой. Я видел его краем глаза — тусклый блеск стали, рукоять, обмотанная потрескавшейся кожей. Рукоять, которую эти руки уже не могли сжать по-настоящему. Но я сжал. Пальцы сомкнулись — слабо, едва-едва, но сомкнулись.

Я начал подбредать к телеге. Нога волочилась — мёртвый вес, бесполезный кусок мяса и раздробленной кости. Опирался на меч, как на костыль. Каждый шаг — мучение, каждый вдох — затхлый воздух из чужой, гниющей груди. Руки слушались, но плохо — пальцы непроизвольно разжимались, и я стискивал меч снова и снова, стискивал до хруста чужих костяшек.

Амбал согнутый в телеги, спиной ко мне. Он не сразу понял, что происходит. Я залез в телегу со стороны лошадей — лошади шарахнулись, почуяв запах мертвечины, — и всем телом воткнул меч ему в спину. Лезвие прошло сквозь стёганую куртку, меж рёбер, глубоко, до рукояти. Он заорал — коротко, сдавленно. Руки начали беспорядочно махать, но это был только рефлекс, безумная, последняя попытка тела, которое уже не слушалось хозяина. Кровь хлынула тёмной волной, залила рукоять и мои — чужие — пальцы. Он рухнул на колени, потом на бок. Меч остался в нём. Я отпустил.

И увидел лицо лучника. Искажённое от ужаса. Глаза белые, рот открыт. Он смотрел на меня — не на меня, а на это: на ходячий труп, облепленный мухами, с обглоданными птицами руками.

— Какого дьявола! — крикнул он голосом, который дрожал и срывался, как у мальчишки.

Он резко спрыгнул с повозки сзади и принялся бежать — не оглядываясь, спотыкаясь, ломясь через кусты, как вспугнутый зверь. Я не стал его преследовать. Нога не позволяла. Да и незачем.

Я опустился на колени рядом со своим телом. Оно лежало на дне повозки, лицо — в доски, руки всё ещё стянуты за спиной. Я смотрел на него со стороны — на собственную спину, на свои лопатки, на тёмные волосы, спутанные и грязные. Со стороны это было странно. Словно кто-то показал мне мой собственный портрет — не лестный, но точный.

Я развязал руки своему телу. Пальцы чужака не слушались, и узел пришлось рвать долго, неловко, цепляя верёвку кончиками ногтей. Наконец верёвка упала.

Я закрыл глаза.

И снова — темнота, вязкая, как глина. Холод, от которого нет спасения, будто ты утонул в глубоком колодце и воды сомкнулись над головой. Ни рук, ни ног, ни тела. Только тянущее, засасывающее чувство — и где-то далеко, на самом краю, тепло. Маленькое, тусклое, как уголька под пеплом.

Я открыл глаза. Доски повозки под лицом. Запах крови, лошадиного навоза, и ещё — вонь трупа, рядом. Голова раскалывалась. Руки — мои руки, живые, тёплые, с нормальным цветом кожи — сжались в кулаки. Я разлепил пальцы, пошевелил ими. Работают. Плечо, куда вошла стрела, болело, но уже не так — стрела выпала, рана затянулась коркой запёкшейся крови. Я сел. Мир качнулся, поплыл, потом устоялся.

Рядом — свежий труп здоровяка, с мечом в спине. По другую сторону — пустая обочина, мятая трава и обрывки кустов, куда нырнул лучник. Далеко, не видно. И не слышно. Ушёл.

Я посидел, опираясь руками о дно повозки, и дышал. Воздух был сырой, холодный, и пах он гнилью с перекрёстка — вонью, которую я теперь узнавал не только носом, но и чем-то другим, каким-то новым чувством, которому у меня не было названия.

Сложить все факты было несложно: чёрный камень. Тот самый, от которого отказывались все оценщики. Тот, которого не знал ни один ювелир в Венсбурге. Тот, который я проглотил вместе с остальными камнями. Он сделал это. Он позволил мне оставить своё тело, вселиться в чужое — мёртвое, гниющее, облепленное мухами — и вернуться обратно. Как будто я переоделся в чужой костюм, сделал дело и снял. Избавившись от тел я двинулся в путь.

Мне нужна была информация. Нужен был тот, кто обладал знаниями, или хотя бы библиотека. Одно я знаю точно: это отличная возможность избавиться от Ордена.