Про точку

* Из черновиков *

Сидеть, глядя в одну точку, вздыхая, сделалось более невозможным, вот и пошла к автомату за кофе. Больницы с утра до обеда вечно шумят. Василий кофе не жалует, поэтому взяла два стаканчика. С холодной мстительностью поставила второй на столик у его кровати — пусть нюхает и бесится, авось проснётся, чтобы попросить чай. Но он не проснулся. Более того, Василий не спал, он отсутствовал. Никаких признаков улучшения, как, впрочем, и ухудшения. Глубокая кома. 

Настя передвинула стул к окну, уставившись на больничный парк с остатками ночного тумана, осевшего между кустарниками. Кайф — никто не мешает, вот что значит деньги. Эту одиночную палату она оплатила сама, даже в заначку лезть не пришлось.

— На новой работе меня ценят, — словно оправдываясь, сказала мужу.

Тот проигнорировал.

— Вот чего тебе дома не хватало?! — сказала и осеклась, понимая: говорит не то, к тому же в сотый раз. — Я зла на тебя, Вася.

Настя всегда много читала, в последний год многое из литературы по саморазвитию, поэтому знала: злобы не существует. Умные люди писали: злость — есть раздражение человека на бессилие перед сложившимися обстоятельствами. И если разобрать её на запчасти, вскроется много нового.

Вскрытие показало: Настя и Василий похожи. Они обоюдно раздражены бесчувствием.

А она ещё и его изменой. Сейчас рядом с мужем единственное, что испытывала, — преступное желание бежать из больничной палаты, а значит, и от него как можно дальше. Да, ей, конечно, было его жаль, если бы умела помочь — помогла бы, но потом… Бежать. Бежать. Когда это началось? Нет, не с появления Киры. Раньше. До любовницы.

Ей всегда казалось, в бушующем море невзгод существует кое-что неизменное. Константа семьи. Встретила, поверила, пошла рука об руку, и это навсегда. Однако архипелаг их любви давно превратился в островок, а теперь и он тонул, лишая последней опоры. Над ними уже много лет, не прекращаясь, шёл серый ливень, размывающий берега. Но вместо того, чтобы вспомнить, каково это — плавать самой, Настя упорно продолжала цепляться за кого-то кроме себя. Выучилась хлебать соленую воду. Выучилась сжимать зубы крепче, когда внутри всё кричало. Совершать ежедневный подвиг, будто кто-то оценит, однажды воздвигнув ей памятник. Серую гранитную стелу во имя бесконечного, опостылевшего терпения.

Настя смотрела на парк, не видя ничего, кроме серой мути. А ведь когда-то любила осень, багряный налёт поверх её красок. Теперь только муть. И вдруг кое-что поняла. Заспешила.

— Прости, мне надо… Надо идти. Я ещё зайду вечером.

Нерешительно замерла у кровати, через силу заставив себя не делать то, что должно, потому что на самом деле не хотела делать то, что должно, а хотела то, что хочется. И отважилась на это впервые. 

Настя на прощание не поцеловала мужа в щёку.

И это было важно.

И это стало чем-то.

Ей вдруг сделалось страшно. Сердце забилось быстрей, и ноги уже сами семенят по ступеням. Скорее вниз, скорее наружу. Настя вылетела на больничное крыльцо, где её обнял промозглый день, и только тут, как ей показалось, впервые за два часа вздохнула. Это открытие её поразило. Интересно, на сколько метров — на сто, двести — нужно отойти от мужа, чтобы снова начать дышать? Как сладок воздух с привкусом горелой листвы! В нём совсем нет горечи. Той, которой пронизано всё в палате. Внезапно окрылённая Настя даже руки развела в стороны и покрутилась. Люди посмотрели, как на дурочку, а ей всё равно. Настя поняла: забыла запах ветра, не видела красок дня, давно перестала чувствовать течение жизни. А ведь всё это время жизнь текла мимо, обтекала её, как осклизлый валун.

У Насти заблестели глаза. Вовсе не из жалости к самой себе, а от понимания: не Василий сделал это с ней. Оба постарались. Что, если и ему так же тошно в повседневной трясине с ней? А их твердь теперь только так звалась, по сути, давно превратившись в трясину. Зачем они столько лет издевались друг над другом? Как те крабы в ведре, которые не позволяют товарищу вылезти из ловушки, каждый раз сталкивая его с кромки обратно вниз. Чтобы, если страдать, так только вместе.

Словно нелюбовь, как любовь, требует обоюдности.

Села на ступеньки. Заплакала, улыбаясь.

— У вас что-то случилось? — спросила проходившая мимо женщина, наверное, врач.

— Да, — закивала Настя, продолжая улыбаться сквозь слёзы. — Да, у меня что-то случилось. Вы правы! Вы чертовски правы! — встала и пошла.

А мир плыл мимо, размытый, незаметно наполняясь цветом.