Джон Хоукс: человек, которому трудно дать определение

  Джон Хоукс родился в 1925 году. Он принадлежал к поколению, которому пришлось писать после мировых войн и всех тех потрясений, которые пережил XX век. Массовое насилие, пропаганда, новые технологии, фотография, кино, радио, атомная бомба. Все это сильно изменило представление о человеке и о реальности. В XIX веке литература во многом исходила из предположения, что мир можно наблюдать и описывать. Человек действует, у его поступков есть причины, события связаны между собой. Но после катастроф первой половины XX века эта уверенность стала гораздо менее очевидной. Хоукса интересует именно это ощущение нестабильности. Его персонажи не всегда понимают себя, события не всегда складываются в понятную историю, а повествование может специально оставлять читателя без привычных ориентиров.

  Хоукс довольно рано отказался от представления о том, что хороший роман обязательно должен рассказывать захватывающую историю. В традиционном романе герой чего-то хочет, действует, сталкивается с препятствиями, меняется и в конце приходит к какому-то результату. У Хоукса все это может работать совсем иначе. Персонажи куда-то движутся, но движение не обязательно приводит их к определенной цели. Произошедшее не всегда объясняет последующее. Для него важнее само ощущение происходящего тревога, неопределенность, странность ситуации. Поэтому Хоукса относят к американской экспериментальной прозе. Его действительно интересует форма романа, но, пожалуй, еще больше его интересует человеческая психика. Мы привыкли считать, что у каждого человека есть определенный характер. О ком-то говорим: «он трус», «она жестокая», «он романтик». Но реальный человек редко укладывается в одну характеристику. В разных обстоятельствах он может вести себя совершенно по-разному. Хоукс не пытается устранить эти противоречия. Наоборот, он оставляет их внутри своих персонажей. Один и тот же человек может быть одновременно слабым и жестоким, смешным и пугающим, жертвой и виновником. И вот отсюда возникает интересная штука, отсюда возникает одна из главных тем его прозы: насколько вообще хорошо человек знает самого себя.

  Уже ранний роман «Каннибал» показывает, насколько необычным будет направление, которое выбирает Хоукс. Название само по себе звучит довольно резко. Кто такой каннибал и чем он занимается? Каннибал - человек, который ест другого человека. А вот в романе это можно воспринимать более шире: как образ общества, которое уничтожает собственные ценности и собственных людей. Хоукс начинает писать в послевоенной Америке, это была страна, переживавшая экономический подъем, но одновременно существовавшая в мире, который уже знал масштаб современной войны. Победа в войне не отменяла того, что произошло, и технический прогресс тоже не означал автоматического прогресса человеческого поведения. При этом Хоукс не пишет обычный реалистический роман о войне, не объясняет читателю, как именно война повлияла на человека. Скорее, сам способ повествования передает послевоенное чувство тревоги и нестабильности. В «Каннибале» многое кажется фрагментарным и странным, логика событий не всегда очевидна, а персонажи не превращаются в полностью понятные психологические портреты. Это важная черта Хоукса: он пытается изменить саму форму рассказа так, чтобы она соответствовала изображаемому миру.

  Через несколько лет появляется «Лайм Твиг», роман, в котором особенно заметна другая важная тема Хоукса театральность человеческого поведения. Мы постоянно меняем свое поведение в зависимости от ситуации. На работе человек один, с родителями другой, с друзьями третий. На публике мы тоже ведем себя иначе, чем наедине с собой. Обычно предполагается, что где-то за всеми этими ролями находится настоящее «я». Хоукс относится к такой идее довольно скептически. В его романах человек часто существует именно через свои роли. Он что-то изображает, играет определенную социальную функцию, пытается произвести впечатление. Иногда он сам уже не понимает, где заканчивается роль и начинается его собственная личность. Это особенно интересно в американском культурном контексте, где человек традиционно воспринимается как тот, кто способен создать себя заново: выбрать профессию, изменить социальное положение, придумать собственную биографию. Но если личность постоянно создается и переделывается, возникает вопрос: есть ли за всеми этими версиями какой-то окончательный вариант человека? Хоукс оставляет этот вопрос открытым.

  В романах Хоукса часто появляются необычные персонажи: люди с навязчивыми идеями, преступники, авантюристы, жертвы, люди, которым трудно вписаться в привычную социальную жизнь. Однако называть его просто писателем о «ненормальных» людях было бы слишком просто. Ему интереснее сама граница между нормальным и ненормальным. Почему определенное поведение мы считаем обычным, а другое странным или даже пугающим? Хоукс любит эту границу сдвигать. В его прозе что-то сначала может показаться смешным, а потом становится тревожным. Или наоборот: страшная ситуация неожиданно приобретает комические черты. За счет этого читатель постепенно начинает сомневаться в собственных первоначальных оценках. Мы привыкли быстро определять, кто здесь жертва, кто виноват, что нормально, а что нет. Хоукс не всегда позволяет сделать такой вывод.

  «Вторая кожа» - один из романов, особенно хорошо показывающих интерес Хоукса к проблеме человеческого «я». Само название здесь довольно показательно. Кожа отделяет человека от внешнего мира, а «вторая кожа» может восприниматься как дополнительный слой между человеком и реальностью. Это может быть память, язык, страх, желание, социальная роль, в общем, все то, через что человек воспринимает окружающий мир. Мы редко сталкиваемся с реальностью совершенно непосредственно. Сначала мы ее воспринимаем, интерпретируем, вспоминаем, переосмысливаем. Поэтому даже собственные воспоминания не всегда можно считать точной записью прошлого. В этом отношении Хоукс близок некоторым важным идеям литературы и философии XX века. Фрейд показал, насколько многое в человеке определяется бессознательным. Экзистенциалисты по-своему ставили вопрос о человеческой сущности. Позднее философы и теоретики языка еще сильнее проблематизировали понятие устойчивого субъекта. Хоукс не превращает все это в философский трактат, он делает иначе: создает такие ситуации и такие голоса повествования, при которых читатель сам начинает чувствовать неустойчивость личности.

  При всей мрачности некоторых произведений Хоукса нельзя назвать его просто мрачным писателем. Его проза очень чувственна, в ней много внимания к цвету, запаху, телу, пейзажу, еде, сексуальности, свету. Поэтому рядом у него могут оказаться красота и насилие. Это важная особенность его художественного мира. Красивое не обязательно оказывается добрым, а страшное не всегда описывается исключительно отталкивающе. Роман «Кровавые апельсины» особенно хорошо показывает эту сторону его творчества. Эстетическая привлекательность и тревога существуют здесь одновременно. Хоукс вообще очень внимательно относится к физической стороне существования. Его персонажи не просто думают и разговаривают они чувствуют тело, испытывают желание, страх, боль. Из-за этого его прозу иногда легче воспринимать не как последовательный рассказ о событиях, а как определенную атмосферу, в которую читателя постепенно погружают.

  Название другого романа «Смерть, сон и путешественник» хорошо передает несколько постоянных тем Хоукса. Смерть напоминает о конечности человеческой жизни, сон связан с неясностью сознания, с тем, что человек не всегда понимает собственные мысли и желания, а путешествие с постоянным движением и изменением. Причем путешествие у Хоукса необязательно должно быть географическим. Человек может перемещаться внутри собственных воспоминаний, фантазий и страхов. Поэтому его интересует не только вопрос о том, что произошло с персонажем. Важнее понять, каким образом сам персонаж воспринимает происходящее. И здесь возникает существенное отличие от классического реалистического романа. В нем обычно можно восстановить последовательность событий и постепенно разобраться в характере героя. У Хоукса такая возможность часто оказывается ограниченной.

  Несмотря на всю необычность его прозы, Хоукс не существует вне литературной традиции. Его можно поставить рядом со многими американскими писателями XX века, которые по-разному исследовали сознание, память, идентичность и ненадежность человеческого восприятия. Но Хоукс идет своим путем, его повествование может создавать ощущение, что сам рассказчик не вполне способен контролировать рассказываемую историю. Поэтому его романы действительно напоминают лабиринты и их не всегда хочется читать ради того, чтобы наконец получить окончательное объяснение. Иногда важнее сам процесс движения по этому лабиринту.

  Почему Хоукса трудно читать? Я задаю этот вопрос, ибо мне самому было трудно. Его относительнач непопулярность в средн массового читателя во многом связана именно с устройством его романов. Попробую объяснить как можно проще. Обычно от художественной книги ждут определенных вещей. Понятного сюжета, развития событий, психологически узнаваемых героев и какой-то развязки. Не ребуса и кроссворда. Понимаете? Определенных вещей.  А Хоукс может не дать всего этого. И это не случайная особенность. Его задача как раз в том, чтобы читатель оказался в состоянии неопределенности. Чтобы читатель ощутил это на себе.

  В поздних произведениях («Свистунке», «Сладком Уильяме», «Лягушке», «Ирландском глазе») Хоукс продолжает возвращаться к тем же основным вопросам. Меняются сюжеты, персонажи и художественные приемы, но сохраняются интерес к телу, памяти, желанию, смерти, насилию, идентичности и языку. При этом нельзя сказать, что Хоукс просто повторяет один и тот же эксперимент. Он постоянно меняет способы работы с материалом. Одни книги более фрагментарны, другие сильнее сосредоточены на психологическом состоянии, третьи работают прежде всего через образность и атмосферу. Но центральная проблема остается: как писать о человеке, если мы больше не уверены, что человек представляет собой цельную и полностью понятную личность?

  Есть писатели-экспериментаторы, чьи открытия со временем превращаются в историю литературы. То, что когда-то казалось необычным, становится обычным приемом. С Хоуксом ситуация несколько другая, его вопросы по-прежнему легко узнаются в современной культуре. Сегодня человек постоянно создает разные версии себя: фотографию, профиль, публичный образ, профессиональную биографию, страницу в социальной сети. К этому добавляются цифровые следы и алгоритмические представления о человеке. Поэтому вопрос о том, где находится наше «настоящее» лицо, никуда не исчез. Конечно, Хоукс не мог предвидеть цифровую культуру в ее нынешнем виде. Но его интерес к ролям, самоконструированию и нестабильности личности позволяет читать его сегодня совсем не как музейного экспериментатора. Его книги напоминают о довольно простой вещи: наше представление о себе тоже является рассказом. А любой рассказ можно изменить, поставить под сомнение или рассказать иначе.

  С чего начать читать Хоукса? Я думаю, что к Хоуксу, наверное, не стоит подходить с задачей сразу все объяснить и разложить по полочкам. Если интересует тема игры, спектакля и человеческих ролей, можно начать с «Лайм Твиг». Если больше интересует проблема личности и ненадежного восприятия, стоит обратить внимание на «Вторую кожу». «Кровавые апельсины» хорошо показывают его сочетание чувственности, красоты и тревоги. «Смерть, сон и путешественник» позволяет увидеть более зрелого Хоукса. А уже после этого можно вернуться к «Каннибалу» и посмотреть, как формировались его основные художественные принципы. Пожалуй, я могу сказать, что мне в некоторой степени ясно, как возникает главный парадокс Хоукса. На первый взгляд кажется, что он просто разрушает привычный роман. Но разрушение - не обязательно его задача. Я думаю, Хоукс предлагает другой тип чтения. Не всегда нужно искать единственное объяснение, ибо иногда важнее заметить, что человек сам по себе остается противоречивым и не до конца понятным. Хоукс напоминает, что литература не обязана каждый раз давать нам готовый ответ на вопрос, кто такой человек. Порой достаточно показать, насколько непросто вообще ответить на этот вопрос.