Пленëнные страстью. Отрывок из рассказов про Хионию и Маркуса

Он подошёл к ней со спины.

Хиония стояла у окна — поправляла штору, бесполезное занятие, просто стояла и смотрела на двор, и руки делали что-то с тканью, а голова была пустая и гудящая одновременно. Она услышала его шаги — босые, по тёплому полу, — но не обернулась. Не потому что не хотела. Потому что если обернётся — всё начнётся, и она ещё не решила, готова ли.

Маркус не спросил. Не позвал по имени. Просто встал за ней — близко, так что она почувствовала тепло его тела через рубашку, через свою рубашку, через всё, что было между ними, — и положил ладони ей на бёдра. Не схватил. Положил — спокойно, уверенно, как ставят что-то на полку, точно зная, что не упадёт. И Хиония замерла, потому что его руки на бёдрах были как два вопроса, на которые у неё не было ответа, или были, но она не хотела их произносить.

Он наклонился к её шее. Медленно — так, что она ждала, и ожидание было длиннее самого прикосновения. Сначала — дыхание. Тёплое, на открытую кожу между ухом и воротом, и от этого дыхания по шее побежали мурашки, вниз по позвоночнику, до поясницы, и дальше, куда-то в тёплый подвал живота. Потом — губы. Едва-едва. Не поцелуй ещё — касание. Нижняя губа скользнула по коже, по тонкой линии шеи, по месту, где пульс бился под кожей — и Хиония знала, что он чувствует этот пульс, и от этого знания пульс ускорился, и он, наверное, улыбнулся, хотя она не видела.

— Повернись, — сказал он. Тихо, почти шёпотом, но это не было просьбой.

Она повернулась. Не быстро — медленно, внутри его рук, которые не двинулись с места, только развернулись вместе с ней, и теперь были на её пояснице, и она смотрела ему в грудь, потому что рост не позволял сразу поднять глаза. Подбородок. Челюсть. Губы — его губы, которые она знала на вкус, но сегодня они были другие, или она была другая, или между ними была ссора, которая ещё не остыла, и от этого всё было острее.

Хиония подняла глаза. Он смотрел. Тот самый взгляд — не нежный, нет. Внимательный. Жадный и терпеливый одновременно, как будто он мог ждать сколько угодно, но точно знал, что в конце получит то, что хочет. И это было не высокомерие — это было просто его, маркусово, и Хиония ненавидела, как это на неё действовало, потому что каждый раз в этом взгляде она тонула, и каждый раз ненавидела себя за это, и каждый раз — тонула.

Он поднял руку. Правую — с поясницы к лицу, медленно, тыльной стороной ладони по щеке, и это было почти ласково, и от этой почти-ласковости Хионию затрясло, потому что она ждала жёсткости, привыкла к ней, а он вдруг — так. Большой палец прошёлся по её нижней губе — туда-сюда, легко, как будто пробовал на ощупь, как будто проверял, мягкая ли, как будто впервые. И Хиония приоткрыла губы, не специально — рефлекс, и большой палец скользнул внутрь, коснулся зубов, и она увидела, как его глаза потемнели, как зрачки расширились и съели цвет, и это было — страшно и прекрасно, и она сжала его запястье, не зная — оттолкнуть или притянуть ближе.

Он убрал палец. Наклонился. И поцеловал.