Фантастический детектив. Скоро...

О третьей истории отец вспоминал реже всего. Видимо, даже спустя годы ему не хотелось лишний раз к ней возвращаться. 

Средь бела дня, при полном штиле, вахтенный матрос вдруг закричал, что прямо по курсу поднимается вода. Как будто в одном месте возникла неподвижная волна.

Затем из воды стало вырастать что-то чёрное и округлое. Оно медленно отделилось от поверхности и поднялось ещё метров на десять.

Никаких брызг и круговых волн, как бывает с вертолётом над водой.  

По размерам – не меньше нашего судна. А на локаторе – чисто. Ни одной отметки.

Вахтенный помощник скомандовал:

– Стоп машина!

Но судно и без команды потеряло ход.

Эта хреновина зависла прямо по курсу. Потом медленно пошла вниз и скрылась под водой. Через минуту поверхность опять была чистой. Ни волны, ни пузырей. 

Мы на всякий случай взяли милю в сторону, а затем снова легли на прежний. 

– Капитан тогда весь вечер молчал, – добавлял отец каждый раз в конце этой истории. – А в судовом журнале про это ни строчки. И, что удивительно, курсограф тоже ничего не записал. Как будто ничего и не было.

– А почему в журнал не записали?  – спрашивал я всякий раз, хотя ответ уже знал наизусть.

– Потому что попробуй докажи, что не спятил, – отвечал отец. – Напишешь такое в журнал – хорошо, если только на смех поднимут. А то ещё комиссия медицинская случится внеочередная, с психиатром – для разговора по душам. А не пройдёшь – прощай диплом, прощай ходовой ценз, вся жизнь коту под хвост. Так что лучше помалкивать. 

Я слушал эти истории с той абсолютной верой, на какую способен только ребёнок, для которого отец – главный авторитет, а океан – место, где возможно вообще всё. 

Переспрашивал одно и то же: какого цвета был свет в первый раз (белый, иногда чуть голубоватый), было ли страшно (отец на этот вопрос всегда отвечал уклончиво –  «моряку бояться некогда, работать надо»), видел ли кто-то ещё, кроме их экипажа, что-то подобное (тут отец неизменно понижал голос и говорил, что «на флоте про это знают, но вслух не обсуждают – кому охота, чтобы тебя сняли с рейса и отправили к врачам»).

Мать на эти рассказы реагировала всегда одинаково: «доедай уже, тебе отец потом ещё про русалок расскажет», после чего отец обиженно замолкал, а на следующий день как ни в чём не бывало начинал с новой истории. 

Повзрослев, я, разумеется, отнёс всё это к тому же разряду, что и его шторма у мыса Горн, – к области красивых, безобидных выдумок человека, который слишком много времени провёл вдали от семьи и слишком остро хотел удержать внимание сына короткими наездами домой. 

Реальный сбой навигации, случайный оптический эффект, долгие однообразные вахты, которые сами по себе располагают превращать любое отклонение от привычного в нечто из области фантастики – и вот тебе уже три разных чуда, обкатанных годами пересказов до блеска.

Я тогда ещё не знал, что вспомню об этих историях при совсем других обстоятельствах, и что мне тогда будет уже не до смеха.

Забавно, что спустя пятнадцать лет я и сам освоил этот отцовский трюк в совершенстве – говорить правду, но не всю.

Когда пришёл вызов, я лихорадочно собирал документы на первый в жизни настоящий контракт – ещё не зная, продержусь ли на судне дольше одного рейса, возьмут ли меня вообще всерьёз после диплома, ведь за плечами только учебная практика на старом сухогрузе с его музейным радаром. 

Поэтому матери я сказал, что уезжаю на три недели.

Соврал не по умыслу, а просто подстраховался. Три недели – именно такой испытательный срок мне назвали по телефону. 

А что будет дальше, я и сам не знал, так что предпочёл не обещать того, в чём не был уверен даже перед самим собой.

Отцовские гены, что тут скажешь.

Мать преподавала литературу и английский в школе, где училась половина нашего двора, и обладала уникальным талантом делать замечания так, что они звучали как цитаты из классиков – возможно, потому что зачастую цитатами и являлись.

«Кто уходит рано, тот приходит поздно», – говорила она мне, когда я в шестнадцать лет пытался улизнуть на дискотеку, и я до сих пор не знаю, кто это сказал на самом деле, если вообще кто-то сказал.

Понятно, что английский я знал лучше, чем отечественную литературу с её «депрессухой».

Была ещё сестра, на три года младше, Юля, – та, в отличие от меня, унаследовала мамину практичность в полном объёме: получила экономическое образование, вышла замуж и родила сына. 

Племянника я видел только на фотографиях в мессенджере.

Мать любила повторять – «в нашей семье все мужчины немного помешаны на воде» – и, кажется, была права.