Фантастический детектив. Скоро...

О третьей истории отец вспоминал реже всего – видимо, она даже ему самому казалась чем-то, о чём лучше не упоминать по пятому кругу. 

Средь бела дня, при полном штиле, вахтенный матрос закричал, что прямо по курсу что-то поднимается из воды. 

Отец, по его словам, успел разглядеть сам – тёмный, гладкий предмет медленно поднялся из океана метра на три-четыре, без всплеска, без брызг, а затем на минуту завис прямо над водой – без всякой видимой опоры, – прежде чем так же беззвучно уйти обратно вглубь.

На перископ подводной лодки, уверял отец, это было совсем не похоже: ни характерной трубчатой формы, ни антенн – скорее что-то гладкое и тёмное, «как мокрый камень, только слишком ровный для камня».

– Капитан тогда весь вечер молчал, – добавлял отец каждый раз в конце этой истории. – А наутро в судовом журнале про это ни строчки не оказалось. Как будто ничего и не было.

– А почему в журнал не записали?  – спрашивал я всякий раз, хотя ответ уже знал наизусть.

– Потому что попробуй докажи, что не спятил, – отвечал отец. – Напишешь такое в журнал – хорошо, если только на смех поднимут. А то ещё комиссия медицинская случится – внеочередная, с психиатром для разговора по душам. А не пройдёшь – прощай диплом, прощай ходовой ценз, вся жизнь коту под хвост. Так что лучше помалкивать. 

Я слушал эти истории с той абсолютной верой, на какую способен только ребёнок, для которого отец – главный авторитет, а океан – место, где возможно вообще всё. 

Переспрашивал одно и то же: какого цвета был свет в первый раз (белый, иногда чуть голубоватый), было ли страшно (отец на этот вопрос всегда отвечал уклончиво –  «моряку бояться некогда, работать надо»), видел ли кто-то ещё, кроме их экипажа, что-то подобное (тут отец неизменно понижал голос и говорил, что «на флоте про это знают, но вслух не обсуждают – кому охота, чтобы тебя сняли с рейса и отправили к врачам»).

Мать на эти рассказы реагировала всегда одинаково: «доедай уже, тебе отец потом ещё про русалок расскажет», после чего отец обиженно замолкал, а на следующий день как ни в чём не бывало начинал с новой истории. 

Повзрослев, я, разумеется, отнёс всё это к тому же разряду, что и его шторма у мыса Горн, – к области красивых, безобидных выдумок человека, который слишком много времени провёл вдали от семьи и слишком остро хотел удержать внимание сына короткими наездами домой. 

Реальный сбой навигации, случайный оптический эффект, долгие однообразные вахты, которые сами по себе располагают превращать любое отклонение от привычного в нечто из области фантастики – и вот тебе уже три разных чуда, обкатанных годами пересказов до блеска.

Я тогда ещё не знал, что вспомню об этих историях при совсем других обстоятельствах, и что мне тогда будет уже не до смеха.

Забавно, что спустя пятнадцать лет я и сам освоил этот отцовский трюк в совершенстве – говорить правду, но не всю.

Когда пришёл вызов, и я лихорадочно собирал документы на первый в жизни настоящий контракт – ещё не зная, продержусь ли на судне дольше одного рейса, возьмут ли меня вообще всерьёз после диплома, когда за плечами только учебная практика на коммерческом флоте, – поэтому матери я сказал, что уезжаю в Хорватию на три недели.

Соврал не по умыслу, а просто подстраховался. Три недели – именно такой испытательный срок мне назвали по телефону. 

А что будет дальше, я и сам не знал, так что предпочёл не обещать того, в чём не был уверен даже перед самим собой.

Отцовские гены, что тут скажешь.