Кто она? Субодний флешмоб

Не самый интересный на мой взгляд отрывок. Но впрочем оцениваете сами.

Отрывок:

— Что, экспериментируешь? — спросила она, возникнув посреди кристаллического зала, Рейн кивнул, беспокойно поглядывая на кристаллический лёд, он продолжал плавиться, и зал грозился исчезнуть полностью. 

— Мне надо восстановить его душу. 

— Нестандартный подход, через сверхновую звезду пытаться вернуть ему жизнь. 

— Они заставляют перерождаться звезды, неужели нельзя заставить переродиться душу. 

— Можно, это даже делается проще, но есть одна проблема, у тебя нет доступа к магии душ, а значит, будем импровизировать. Тем более, ты не первый, кто додумался с помощью сверхновых звезд возвращать жизнь. 

— Даже не сомневаюсь, вы с отцом что-то такое делали. 

— Не совсем, но близко. Только отец использовал огненные звезды. Но одного ты добился, чего первородный лес хаоса боится, это сверхновые звезды. Их магия похожа, только сверхновая звезда не только уничтожает, а еще даёт жизнь новым звездам. И для этого есть руны малой сверхновой звезды, их миллион, чтобы освоить большинство из них, надо потратить миллионы лет, а понять — еще дольше, у меня есть сорок томов рун малых сверхновых звезд. Это только начало постижения закона, но оно позволит тебе сделать то, что ты хочешь. 

— Но спустя миллионы лет, — с тоской сказал Рейн, понимая масштаб нереальности. 

— Я помогу тебе освоить их быстрей, ты первый, в ком прижилась магия Сверхновых звёзд. А потому смотри и запоминай, — сказала Abyssus. 

Abyssus предстала перед Рейном как королева, в которой мягкость и власть переплелись воедино, а сама реальность будто прислушивалась к её дыханию.

Её кожа отливала тёплым бронзовым оттенком — не как застывший металл, а как живое золото, согретое изнутри. По поверхности кожи медленно перекатывались тонкие золотистые прожилки, похожие на тихие молнии: они не обжигали, а мягко подсвечивали, будто сама суть света училась у неё быть бережной. В этих прожилках реальность пробовала разные формы — на миг проступал силуэт цветка, тут же превращался в крыло, потом в рябь на воде, и снова растворялся, не успев стать чем-то окончательным. Так и чувствовалось: это не хаос, а пространство возможностей, которое она держала в ладонях, не сжимая, но и не отпуская.

Тёмные волосы свободно падали волнами, но в каждой пряди будто вплели тонкую нить золота — оттого казалось, что даже в самой тени живёт рассвет. По краям волос то и дело возникали полупрозрачные завитки, похожие на утренний туман: они не исчезали бесследно, а медленно таяли, оставляя после себя едва заметное сияние. Причёску украшала диадема из светлого металла с янтарными вставками — её линии были плавными, без острых углов, но в изгибах чувствовалась непреклонная воля: это была не корона, требующая поклонения, а знак, что она знает границы и умеет их хранить.

Платье цвета слоновой кости мягко драпировалось, подчёркивая силуэт, но оставалось воздушным, будто соткано из дыхания ветра. По ткани тянулись тонкие золотые нити, образующие не жёсткие узоры, а свободные линии — как русла рек, которые ещё не определились, куда течь. На талии лежал широкий пояс из мягкой бронзы с тонкой гравировкой: на нём были выведены символы, обозначающие границы между возможным и невозможным — не запреты, а ориентиры, чтобы мир не терялся в собственных вариантах.

Плащ из ткани тёплого янтарного оттенка был полупрозрачным и изменчивым: он то становился почти невесомым, как дымка, то наливался глубоким цветом, похожим на закат. По его поверхности медленно перекатывались золотистые блики, будто внутри ткани жили крошечные огоньки, пробующие разные формы — и каждый раз выбирали тот вариант, который не нарушал тишины.

Татуировки на бронзовой коже выглядели как наброски, сделанные светом: не окончательные картины, а намёки на то, что ещё только собирается появиться. На плечах проступали очертания дорог, ведущих в места, которых ещё нет; на груди — вихри, похожие на первые порывы ветра перед бурей; на руках — силуэты существ, которые только собирались обрести форму. Эти рисунки двигались неторопливо, словно реальность осторожно пробовала себя, и Abyssus позволяла этому происходить, не торопя и не подавляя. В этом и была её власть — не в том, чтобы всё стало твёрдым и неизменным, а в том, чтобы дать возможности время оформиться.

Она двигалась так, будто знала, что пространство само подстроится под её шаг. Её жесты были мягкими, но в каждом из них чувствовалась уверенность: она не приказывала — она задавала направление, и мир следовал за ней. Когда она слегка наклоняла голову, по коже пробегала лёгкая волна света, и на миг становилось ясно: перед ними не просто королева, а воплощение неоформленной реальности — той самой, где одновременно есть и то, что уже есть, и то, что только может быть. В её взгляде не было жёсткости, но была сила, которая не нуждалась в крике: она была королевой не потому, что заставляла склоняться, а потому, что умела видеть будущее, пока оно ещё шепчет первые слова, и бережно помогала ему прозвучать.

«Рейн принц хаоса»