Он мне изменил!..

Вдруг Джек осознал, что никогда больше не увидит Хелен. Эта мысль резанула его так внезапно и так глубоко, что он невольно вцепился пальцами в край стойки, ища опору. Хелен, которая сейчас, наверное, сидит одна за кухонным столом в их маленьком доме в Денвере, разговаривая сама с собой за завтраком, как и обещала в то майское утро. Хелен, которая понятия не имеет, что муж, которого она провожала с тем трепетным беспокойством, уже никогда не вернётся домой тем же человеком — если вообще вернётся. Он никогда больше не обнимет её так, как обнимал в то последнее утро на кухне, среди запаха кофе и мокрой денверской земли. Никогда не услышит её музыкального смеха, которым, как ему тогда казалось, будет наслаждаться всю оставшуюся жизнь. 

И здесь, в тишине пустого холла, Джека настигла настолько простая и настолько беспощадная мысль, что он чуть не задохнулся от её тяжести: если бы он тогда, в первую же ночь в этом городе, не поддался соблазну, не позволил себе увлечься улыбкой чужой женщины в баре, — ничего из этого просто не произошло бы. Не было бы фотографий в конверте. Не было бы шантажа. Не было бы кабинета Грэйсона и устного согласия, вырванного страхом. Верность — та самая будничная верность, над которой так легко смеяться после третьего бокала виски, — оказалась вовсе не пустым словом из церковной клятвы. Она была единственной надёжной стеной между человеком и пропастью, в которую он мог рухнуть в любую минуту слабости. Джек сам разрушил эту стену — одним пьяным вечером, одним минутным желанием почувствовать себя свободным от собственной семейной жизни, — и теперь расплачивался за эту слабость куда более страшной ценой, чем мог себе представить в самом кошмарном сне. 

Как ему выбраться отсюда? Он снова и снова задавал себе этот вопрос, разглядывая в пустой зал — неподвижных охранников у входа, закрытую дверь кабинета Грэйсона в дальнем конце коридора — но ответа не находил. Убежать невозможно: наверху его ждёт полиция, готовая надеть наручники в ту же секунду, когда всё это выплывет наружу, а внизу — только смерть от рук людей, для которых убить человека легче, чем осушить стакан бурбона. Молчать и покорно ждать своей участи он тоже больше не мог — точно не после разговора с Элис и точно не после того, что она рассказала ему шёпотом в своей комнате. 

За стеклянным потолком галереи, там, наверху, на Пятой авеню, дождь усилился до настоящего ливня — Джек слышал его безостановочный шум даже здесь, глубоко под землёй, будто сам Нью-Йорк плакал вместе с ним, не в силах ничем помочь. Посетителей в такую погоду не было. Грэйсон так и не вышел из своего кабинета за весь вечер — лишь однажды приоткрыл дверь, чтобы бросить короткое распоряжение проходившему мимо охраннику, и снова скрылся за ней. Джек невольно усмехнулся собственным мыслям. Даже ливень, даже пустой холл, даже отсутствие клиентов — ничто не могло остановить этот огромный и безупречно отлаженный механизм. Он работал в любую погоду, при любых обстоятельствах, потому что был выстроен не для конкретного вечера, а на долгие годы вперёд.