Ощущение раздвоенности

Ехал по делам, придумал в пути хитрую метафору, встал на аварийке — вписал в 17-ю главу. Позднее дома снимал перед зимой москитные сетки; о чём могут быть мысли на стремянке? О Лапикампии, конечно. Слез, залез в ноутбук, кое-что подправил. А потом написал промт для панно по миру «Фимбулвинтера», и оно вышло такое славное! И душу будто ветерок обнял из главы № 24.

Порой мне кажется, писать книги — это как сдавать кровь в донорском центре. Страшновато, потом слабость, какая-то внутренняя растерянность, ведь часть тебя отделяется и начинает жить своей жизнью. Но затем выходишь на воздух, голова кружится, а ты толком не понимаешь, от чего — от потери или обретения. Выдохнул ли ты частицу себя в мир, или, вдохнув мир, пропустив через кровь, превратил его в буквы, чтобы этот его кусочек кто-то смог прочитать? Что-то из этого. Что-то в этом есть. Ветерок так уж точно родился, вспорхнул…

С Мировым Древом никогда нельзя быть окончательно уверенным ни в чём. Самим фактом своего существования оно бросает вызов величайшим умам, которые вот уже тысячелетия бьются над вопросом: «Что было раньше?». Крошечное семечко Древа, из которого проклюнулось сначала оно, а уж потом наш мир, запутавшийся в его исполинских корнях, как картофельный клубень? Или же мир всё же первичен, и это он вскормил, выпестовал семечко? Ни один мудрец не даст точного ответа. Вот и сейчас никто не смог бы сказать с уверенностью, что произошло раньше: утренний ветерок качнул тяжёлые, позолоченные осенью листья невообразимо огромной кроны, или это листья, шевельнувшись по одной им ведомой прихоти, выдохнули в мир порыв тёплого приветливого ветерка?

Так или иначе, ветерок, едва родившись, пустился в путь. Он скользнул вдоль ветвей, обвитых бечёвками бурого плюща, зашуршал по шрамам на шкуре Древа, хранящим память о бурях прошлого. Промелькнул мимо старого фавна, что пришёл на рассвете к стволу с флейтой, намереваясь сыграть одной грудастой пастушке, встреченной им накануне на дороге, по которой ветерок полетел дальше. Закрутил в весёлой чехарде увядшие листья, незаметно подкрался к дремлющей коровке и изо всех сил дунул ей прямо в морду. Та от неожиданности выпучила глаза и громко чихнула, а довольный непоседа-ветерок, кружась, помчался дальше.

Он нырнул в водосточную трубу на окраине города, вознёсся на рыжие крыши, вспугнув парочку влюблённых голубей, пролетел сквозь развешенное на верёвках бельё, подарив рубахам и добрым шерстяным носкам частичку своей утренней свежести. Шмыгнул в чубук трубки бородатого старика — и та с обидным шипом погасла (курить вредно!), поспешил на центральную площадь, где торговцы, зевая, уже начинали выкладывать свой товар. Ветерок сделал вид, будто решил испортить причёску некой юной особе, и когда та озабоченно вскинула руки к платочку, шаловливо задрал подол её юбки. Это увидел скучающий стражник — молодой и безусый, — и в тот же миг, разглядев стройные ножки, решил пригласить красотку на свидание.

Проказничая, ветерок пролетел весь городок и уже собрался было умчаться в дальние края, когда с любопытством заглянул в приоткрытую форточку белой скучной комнаты. Он распахнул створку пошире, впорхнул внутрь, шевельнув накрахмаленные шторы, скользнул мимо рядов пустых, гладких кроватей и обнаружил на последней — мальчишку. Легко, почти невесомо тронул его светлые волосы. И если бы мог — вздрогнул бы, почувствовав, что мальчик этот не прост. Воздух вокруг него был гуще, плотнее, насыщеннее. В нём витало нечто сложное, необъяснимое и первородное, словно в тех самых древних ветвях Древа, где возник сам ветерок. Смущённый, он отпрянул к форточке, намереваясь продолжить путь, но в этот момент дородная сестра в белоснежном халате и чепце с силой захлопнула створку. Потеряв связь с небом и свободой, ветерок растаял, оставив в проспиртованном воздухе лишь едва уловимый дух свежести.

«Пахнет, точно после грозы», — подумала сестра, поправляя чепец, и направилась по своим делам.