О возрасте

— Хочешь знать, почему я оставила университет? — трактирщица внезапно улыбнулась, — Я не читаю мыслей, сестрица, просто это первое, что у меня спрашивают, узнав, что я прежде была ведьмой. 

Не хочу, подумала Барбаросса. Если каждая сука в этом городе станет рассказывать мне свою историю, Цинтанаккар успеет не только сожрать меня, но и высрать…

— Хочу. 

— Нет смысла называть тебе то прозвище, под которым меня когда-то знали, оно уже утратило силу. Меня зовут Кунигунда. И прежде чем ты придумаешь подходящую шутку на этот счет, знай, что я помню по меньшей мере сорок куда более удачных. 

— Ха!

— А как тебя звать?

— Барбаросса, — неохотно ответила она, — Но прежде меня знали как Красотку. 

Кунигунда-трактирщица гоготнула.

— Меняются люди и эпохи, но только не чувство юмора в Броккенбурге. Черт, это ведь верно была другая эпоха. 

— Да ну?

— Это было… Позволь… В шестьдесят первом. 

Барбаросса мысленно присвистнула, не прекращая работы. Двадцать четыре года назад. Древняя сука! 

— Ты дитя совсем другой эпохи, сестрица, тебе не дано этого увидеть,  — Кунигунда поджала дряблые губы, словно на миг вспомнила давно позабытый вкус, — Многие скажут тебе, что то было беспокойное, тревожное время. И отчасти будут правы. Так и было. Раны Второго Холленкрига, едва было не погубившего Германию в сорок пятом, еще не полностью затянулись, еще фонтанировали горячей кровью, отчего порой весь мир лихорадило, как в горячке, но… То была по-своему чудная эпоха. Полная дерзких свершений, отчаянных авантюр и исканий. Мы создавали невообразимые крепости и разрушали их, мы заклинали демонов столь могущественных, что сами трепетали перед сих силой, пользуясь мощью адских владык, мы перекраивали законы мироздания, прежде казавшиеся незыблемыми… Горячее, страстное время! В шестьдесят первом демоны вылакали половину Рейна и пришла засуха, вино в том году было дрянное как никогда. А еще русские послали в небо монгольфьер с человеком на борту и тот вернулся живым, побывав на немыслимой высоте. Там, где ползут облака, воздух ядовит и чудовищно холоден, а демоны обгладывают птиц на лету. Чертовы полоумные отпрыски Гаапа! На какой-то миг весь мир онемел от этой наглости. Эти полуживотные, эти варвары в звериных шкурах и их звероподобный архивладыка покоряют небеса!..

   Очередная сучка, которую они распластали на полу, начала сопротивляться. Задергалась, выпучив глаза, защелкала зубами. Кунигунда наградила ее аккуратной, но сильной затрещиной, после чего деловито расшнуровала корсет.

— Спокойно, милая… Все самое плохое в твоей жизни уже произошло.

   Под корсетом обнаружилось пулевое отверстие, заботливо вычищенное и заштопанное. Хороший выстрел, машинально оценила Барбаросса. Точно в сердце. Но человек, который его сделал, прилично рисковал. Дырка не аккуратная, а рваная, это можно определить по ее краям, к тому же, окружена обожженной, черной от пороховой гари, кожей — верный признак того, что стреляли не просто с близкого расстояния, но в упор. Кто, имея пистоль, станет приближаться для выстрела на опасную дистанцию, добровольно нивелируя свое превосходство?..

   Только человек, который не просто умеет, но привык рисковать. Дерзкий, даже самоуверенный и… Да, определенно. Этот почерк был ей знаком. 

   Внимая указанием Барбароссы, Кунигунда принялась подновлять печать, острие иглы беззвучно ныряло в холодную плоть, точно блестящий язычок хищника.

— Год спустя архивладыка Гаап и архивладыка Малфас, покровитель Британии, сцепились насмерть между собой из-за какого-то острова в Вест-Индии, да так, что только горящее дерьмо полетело во все стороны. Гаап намеревался подарить его своим адским вассалам, чтобы закрепить их преданность, но Малфас, узнав об этом, заключил остров в осаду и дело едва было не кончилось Третьим Холленкригом, на этот раз уже последним для нашего мира! 

   Барбароссе было плевать на все Холленкриги, сколько бы их ни было. Ее не интересовали события глубокой старины, тем более сейчас, когда ее собственная история готова была подойти к концу. Но Кунигунда, вероятно, была из тех сук, которые обожают болтать во время работы. 

— Потом началась та война в Сиаме… Тоже дерьмовая история. Оскорбленные былыми поражениями, орды Фурфура отправились покорять Восток, но столкнулись там с яростным сопротивлением дикарей и их демонов. Фурфур позвал на подмогу Малфаса, но голожопые сиамцы оказались достаточно хитры, чтоб заключить тайный пакт с Гаапом и… Черт, сестрица, тебя словно плетью огрели! — Кунигунда невольно смягчила голос, — Сиамская война и у тебя кого-то отняла? Отца? Деда?

— Вроде того, — процедила Барбаросса сквозь зубы, — К тому времени, когда ты доберешь до сути, Ад уже замерзнет…

Сорок четыре года. 

С возрастом я как-то привык соотносить количество совершенных оборотов вокруг Солнца с прочими цифрами, встречающимися в повседневной жизни. Не то, чтоб искал смысл - нет - просто так легче запоминать. Сорок два - это ответ на смысл жизни, Вселенной и всего такого. Сорок три у меня ассоциировался с одноименным танком и романом "Цифры" Пелевина. Сорок четыре... Хороший револьверный калибр, наверное. Или две "Уловки 22" Хеллера. Или снова танк. Мне нравятся все эти варианты, честно говоря.

За последние лет двадцать я, кажется, прилично так успел насадить жути. Мертвецкой, адской, исторической или поняшьей. Успел написать такое, что сам сроду не перечитаю. Похоронить все человечество раз восемь и триджы проклясть все естественные устои. Вдоволь нахулиганить, подкидывая бессмысленные отсылки и странные намеки. Короче, есть, что вспомнить. 

Не думаю, что возраст меня изменил. У каждого поколения есть свои кошмары, свои точки давления и интереса. А я... Мне все еще интересно наблюдать за тем, что такое человек и где находится все самое человеческое. Менять детали и миры. Божеств, законы физики и логики. За сорок четыре года я так и не наигрался. 

И я все еще не поспеваю за историей. Иногда мы делаем самые страшные вещи задолго до того, как я их придумываю.

Спасибо за внимание. Я буду вас пугать - еще какое-то время.