Атмосфера

До чего же чертовски уютный вечер! Мы сидим на открытой деревянной веранде, стоящей на сваях прямо в воде. Лопасти вентилятора лениво месят влажный, нагретый за день воздух, отгоняя назойливых комаров. От них здесь спасает табак… крепкий табак с привкусом шоколада в маленькой вишневой трубке. Сизый дымок из нее закручивается спиралью, поднимаясь к потолку, и смешивается там с густым сумраком.

Разочарованная мошкара толпится вокруг переносного фонаря — старинного такого, дающего уютный желтоватый свет ровно настолько, чтобы мы могли различать черты друг друга. Полная луна висит над черной, с серебристыми переливами, водой, вычерчивая графичные силуэты деревьев, увешанных мхом. Из старой, сиплой колонки на подоконнике льется ленивый, рыкающий, тягучий, как патока, болотный блюз. Цикады в зарослях за домом и лягушки в прибрежных камышах надрываются в ритм.

— Немного рома, мэм? — низким, хрипловатым баритоном вклинивается в эту мелодию сидящий рядом мужчина. И, не дожидаясь ответа, тянется к толстостенному графину с темно-янтарной жидкостью, стоящему на плетеном столике. Наливает на пару пальцев в широкий резной стакан, добавляет ломтик апельсина, кусочек коричневого тростникового сахара — местный, мэм! — и несколько кубиков льда. И палочку корицы, конечно же. Все, как я люблю. Протягивает мне.

Переложив трубку в левую руку, принимаю подношение. Мужчина внимательно смотрит на меня, чуть улыбаясь. У него темные вьющиеся волосы, янтарные глаза под густыми ресницами и бронзовая от загара кожа, чей оттенок подчеркивает белая льняная рубашка, небрежно расстегнутая на широкой, крепкой груди. В его бокале только ром и лед, и он аккуратно касается его краем моего бокала.

— Что куришь? — спрашиваю я, улыбаясь, и пробую свой напиток. Крепкий, ароматный ром немедля вычерчивает теплую дорожку к центру моего расслабленно покачивающегося с плетеном кресле-качалке тела.

— Самокрутка из «Кентукки». Чернослив, торф и лесной костер, мэм.

Он с улыбкой предлагает попробовать, но я качаю головой. Мне пока достаточно моей вишни и шоколада. Я очень редко курю.

— Попробуй тогда это, — предлагает он, протягивая тарелку с темными тонкими полосками вяленого мяса. — Сам коптил. Только аккуратно — тут кайенский перец.

Осторожно надкусываю угощение и удивляюсь привкусу мяса: что-то среднее между курицей и рыбой.

— Это что, аллигатор? — уточняю я.

— Конечно, — смеется он. Смех у него низкий, вибрирующий, очень притягательный. В самом деле, чему я удивляюсь?

Внезапный утробный рык откуда-то из глубины протоки заставляет меня вздрогнуть. Свернувшаяся рядом в клубок трехцветная кошка ведет треугольным ухом, но не просыпается.

— Это тоже аллигатор?

— Не бойся, — широкая, шершавая от работы ладонь ложится на мою, успокаивая. — Просто брачный сезон. Старина Одноглазый Дьявол рычит, разгоняя конкурентов. Это его болото. Если что…

— Сол, где моя гитара? — раздается немного раздраженный бесплодными поисками голос, и на веранду из дома выскальзывает тень, в свете фонаря превращаясь в еще одного красавчика. Он моложе, чуть тоньше и куда нахальнее того, кто держит меня за руку. А еще у него серо-голубые глаза с бесенятами в фиолетовых зрачках.

— Поищи под причалом, Буг, — нехотя выпуская мои пальцы, отмахивается Сол. — Спорим — неделю там мокнет. Может, хоть это сделает твою игру чуть лучше?

— Ой, как остроумно, шери* впечатлена, — ехидно парирует парень и шлепается в кресло по ту сторону стола, закидывая ногу на ногу. На нем такие же темные джинсы и льняная рубашка с закатанными рукавами, только синяя. Они похожи, как родные братья — и кольцами темных волос, и улыбкой.

Буг плещет себе добрых полстакана рома и церемонно приподнимает его, кивая мне:

— Ваше здоровье, шери.

— Мадам, — поправляет его Сол. Я смеюсь. Их пикировки меня забавляют.

— Я не имел в виду ничего грубого, — обижается Буг, и прижимает руку к сердцу. — Клянусь своей охотничьей удачей!

— Выгодно клясться тем, чего нет, — усмехается Сол.

— Ложь — байу** мне свидетель! — потрясая полоской джерки, восклицает парень. — Вот это мясо я добыл, между прочим.

И, вспомнив, должно быть, о чем-то, вдруг снова устремляется в дом. Сол провожает его совершенно теплым дружеским взглядом. Крутит бокал с ромом в крепких пальцах, не торопясь пить.

— Слышала, что ты делаешь крутые шляпы из крокодильей кожи, gatorboy? — говорю я, чтобы разбавить внезапно повисшее молчание.

— Слухами байу полнится, — хмыкает он. — В модном бутике не оценили бы, а от здешней жары, дождей и случайного удара веткой — то, что надо. Кожа… ее нужно выделать как следует. Я вымачиваю ее в особом составе из коры и болотных трав, потом долго сушу и формирую прямо на болванке из вишневого дерева. В итоге получается шляпа, которая не боится ни воды, ни солнца, ни прямого попадания самого Хранителя. На твоих растрепанных ветром волосах такая смотрелась бы очень… эффектно, — добавляет Сол совсем уж низким, грудным голосом, не отрывая взгляда от моего лица.

— О, наш Солли уже пустил в ход свои древние, как донный ил, и такие же увлекательные байки о болотных тварях? — ехидно интересуется Буг, возвращаясь на свое место. В его длинных крепких пальцах — потертая колода карт.

— А свой Ремингтон он вам уже демонстрировал? — уточняет парень, тасуя карты. Фокусы собрался показывать?

— Нет, — не могу сдержать смешок я, и затягиваюсь шоколадным дымком — кажется, трубка придумала погаснуть. Не удивительно в такой влажности.

Сол изгибает широкие черные брови, тянется куда-то в сумрак за моим креслом и укладывает себе на колени короткий вороненый ствол с отполированным до блеска годами использования прикладом.

— Классический помповик двенадцатого калибра — то, что нужно для ночных ревунов там, в зарослях, — говорит он, поглаживая приклад. — Так что не бойся, ни один ящер на эту веранду не сунется. А если и сунется — будет отличная шляпа для мадам.

— А Болотная тварь? — спрашиваю я, выпуская струйку дыма под лопасти вентилятора.

— Выбери карту, шери, — встревает Буг, протягивая развернутый рубашками ко мне веер. — Только никому не показывай.

Не думая, вытягиваю первую попавшуюся. Парень начинает тасовать остальные, что-то бормоча себе под нос.

— Спрашиваешь, встречал ли я легенду Чакахула? — выдержав эффектную паузу, произносит gatorboy, прищурившись, отчего у его глаз собираются лучики морщинок. — Старые французы говорят «Ругору»***, испанцы шепотом поминают «Омбре де Муэрте»… В кабаках Нового Орлеана тебе расскажут кучу басен про чудище, покрытое тиной, со светящимися глазами и силой десяти быков. Но я родился на этом болоте. И своими глазами видел вещи, которые не укладываются в рамки привычного.

— Это пиковый валет! — уверенно заявляет Буг, закончив свой таинственный мухлеж над колодой.

— Нет, — смеюсь я, перевернув карту и показывая ему.

— Да как так-то? Я ж все делал правильно… — бормочет тот, забрав ее и снова погружаясь в свои манипуляции.

— Я встречал… Хранителя. Это было в одну из ночей, когда я выслеживал Одноглазого Дьявола. Туман был таким плотным, что казался живым. Я стоял на плоскодонке, вслушиваясь в тишину. И вдруг… тишина стала другой. Все звуки болота — цикады, лягушки, даже плеск рыбы — исчезли. Остался только один: медленный, тяжелый: хлюп… хлюп… словно что-то гигантское, покрытое мокрым мхом, ступает по дну, — продолжает Сол и я невольно ежусь, представив себя на его месте.

— Я поднял фонарь, но луч света увяз в тумане. Я не видел его очертаний, не видел глаз. Но я чувствовал. Чувствовал древнюю, сырую, первобытную силу. Это было не животное. Это была словно душа этого болота, которая обрела форму. Существо не было злым, но оно было… другим. И пахло старым дубом, прелой листвой, глубокой водой. Оно остановилось в десяти футах от меня. Я просто стоял, не шевелясь, а по спине бежал ледяной пот. Мое ружье казалось игрушкой. А потом… тихий звук, похожий на шорох ветра в кипарисах. Оно просто ушло дальше, растворившись в тумане и темноте Чакахула. Так что, Тварь… это просто слово для тех, кто боится того, чего не понимает. На этом болоте есть силы, которые просто есть. И они хранят эти места. Приходится с ними считаться. И стараться не злить.

Закончив свой рассказ, Сол многозначительно приподнимает черную бровь и прикладывается к бокалу с ромом. И тут вдруг что-то впивается мне в щиколотку! Я вскрикиваю от испуга, дергаюсь… Буг! Пока я слушала, не отрывая взгляда от его старшего приятеля, этот паршивец опустился на колени и тяпнул меня за ногу! Смеется — шутка удалась.

— Буг! Жабий ты сын, — тяжелая ладонь отвешивает затрещину по кудрявому затылку.

— Уже и не пошути… — бурчит тот, отползая. Тянется за бокалом с ромом. И так и остается сидеть на полу, довольный своей выходкой — светлые глаза озорно блестят в свете лампы.

— Не прокусил? Дурной, как весенняя щука, — ворчит Сол. Его крепкие пальцы осторожно касаются моей щиколотки.

— Скажи спасибо, что не лягнула в ответ, — хмыкаю я.

— Благодарю, сладкая! — нахально комментирует жабий сын, делая крупный глоток рома. — Лучшая закуска — ножка… красивой женщины.

— Смотри, Буг, не повезу в Биг Изи**** твой прореженный штакетник латать. Мотор у катера барахлит, — осаживает его старший gatorboy. — Давай-ка их сюда, так оно понадежнее будет, — укладывая мои ступни к себе на колени, добавляет он. Большой палец осторожно поглаживает кожу над косточкой, и я расслабляюсь, снова отдаваясь ленивому ритму ночи, музыки, дыма и алкогольной истомы.

Низкий, протяжный рык раздается снова, уже ближе к дому, и с того края байу ему вдруг откликается другой.

— О, у старины Одноглазого появился молодой соперник, — усмехается Буг, глядя на нас с Солом нахальными блестящими глазами.

— Много их, таких, тут порыкивало, только король всех окрестных болот по-прежнему он, — хмыкает Сол, глядя на приятеля все с той же теплой, дружелюбной улыбкой.

— Мальчики, а покатайте меня по ночному байу? — вдруг озаряет меня замечательная идея.

«Мальчики» смотрят на меня. Потом друг на друга. Пожимают широкими плечами. Почему нет?