Психологика Дианы

Когда я увидела  флешмоб от Nikki Milano, я сразу поняла: это не просто развлечение. Это возможность увидеть своего персонажа чужими глазами — и, что важнее, дать ему голос, которого он, возможно, был лишён в самой книге.

Я выбрала Диану из повести «Девочка, не плачь...». Она — не главная героиня в привычном смысле: у неё нет благородной цели, она не борется со злом, она не меняется к лучшему. 

 Диана — не жертва обстоятельств, она — последовательная эгоистка, и каждое её решение вытекает из предыдущего. Это было моей задачей при написании — показать не «падение», а «логику падения». 

Что сказала Диана

Меня тронуло, что Диана не захотела переписывать свою арку. «Я — это мои решения. И если я их отменю, то что останется? Пустота». Это её позиция. Она не ищет оправданий. Она просто отказывается быть кем-то другим.

И это, наверное, хороший знак. Потому что автор — это не бог, который лепит персонажа по своему образу и подобию. Автор — это тот, кто создаёт условия, а персонаж уже сам выбирает, как в них жить. Диана выбрала так. И я не могу её за это судить.

Диалог с Дианой 

Психолог сидел напротив неё, и в его взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия. Просто внимание. Диана привыкла к другому — к восхищению, к зависти, к раздражению. Но не к этому.

— Давай начнём с того, как ты сама видишь свою историю, — сказал он. — Не что произошло, а как это устроено.

Диана молчала. Она смотрела на свои руки — ухоженные, с маникюром, который делала ещё в той жизни. Потом заговорила, тихо и без вызова.

— Устроено? Как танец, который мне навязали. Сначала я думала, что танцую сама, а потом оказалось, что музыку заказывает кто-то другой. Автор, например.

— И что это за музыка?

— Сначала — беззаботная. Потом — тревожная. А в конце — похоронная.

Она усмехнулась, но в усмешке не было радости.

— Но знаешь, что странно? Я не чувствую, что меня вели. Я чувствую, что я сама принимала решения. И это самое страшное.

— Почему страшное?

— Потому что если бы меня вели, я могла бы сказать: «Это не я, это автор». А так — это я. Я выбрала остаться в Москве. Я выбрала не мыть посуду у Марины. Я выбрала Ахмеда. Я выбрала аборт. Это не автор меня заставил — это я такая.

Психолог кивнул. Он не спорил и не утешал. Он просто ждал, что она скажет дальше.

— И как ты оцениваешь эту «такую»? — спросил он.

— Как эгоистку. Но не в том смысле, в каком это обычно говорят. Я не просто думала о себе — я вообще не видела других людей. Для меня не было ни отца с его разорением, ни Марины с её усталостью, ни Ахмеда с его традициями. Был только я и мой комфорт. И автор это показал — но не осудил. Он просто дал мне прожить это до конца.

— И к чему привёл этот путь?

— К пустоте. Но не к той, о которой я мечтала в начале. В начале пустота была свободой — никаких обязательств, никакой ответственности. А в конце пустота стала приговором. Я осталась одна, и даже ребёнок, который мог бы стать связью с миром, был мной отвергнут.

Она замолчала. Психолог не торопил её.

— Как ты думаешь, — спросил он наконец, — зачем автор выбрал именно такой финал? С вещим сном о «принце», который оказывается нерождённым сыном?

Диана подняла глаза. В них не было слёз — только усталость.

— Чтобы показать, что я убила не просто ребёнка — я убила своё будущее. Всё, что я ждала, всё, на что надеялась, — это был он. А я его отвергла ради фантазии. Автор здесь жесток, но честен. Он не дал мне «исправиться» — он дал мне увидеть, что я уже всё исправила. В худшую сторону.

— А как ты относишься к тому, что автор ввёл религиозную линию? Церковь, исповедь, молитву?

— Как к декорации, — ответила Диана без колебаний. — Я ходила в церковь, потому что боялась одиночества, а не потому что верила. Я молилась, потому что хотела получить ответ, а не потому что искала Бога. И автор это показал — но не осудил. Он просто дал мне ещё одну возможность обмануть себя. И я её использовала.

— Ты сказала «обмануть себя». В чём был этот обман?

— В том, что я хорошая. Что я «заслужила». Что если я буду ходить в спортзал, работать, молиться — то всё вернётся. Но это было не раскаяние, а торговля. Я предлагала Богу свою «правильность» в обмен на принца. И автор показал, что эта сделка не работает.

— А что бы сработало?

Диана долго молчала. Потом ответила — медленно, будто пробуя слова на вкус.

— Наверное, если бы я хоть раз посмотрела на кого-то, кроме себя. Но я не могу сказать, что автор мне это не дал. Он дал мне Ахмеда — и я его любила. Но это была любовь-потребление. Я любила его, потому что он давал мне комфорт. А когда он умер, я осталась с тем же вопросом: «Кто теперь будет меня обеспечивать?» — а не «Как мне жить без него?».

— Но ты ведь горевала. Ты говоришь, что тосковала по счастью, которое было.

— Тосковала. Но по чему? По тому, что у меня было. По квартире, по клубам, по ощущению, что я — центр мира. Ахмед был частью этого мира. Когда он умер, мир рухнул. Но я горевала не по нему — я горевала по себе. И автор это знал. Поэтому и дал мне тот сон, где «принц» говорит: «Ты делаешь всё не для меня, а для себя».

— Ты согласна с этой оценкой?

— Согласна. Но мне обидно. Мне обидно, что автор не дал мне ни одного момента, где я была бы по-настоящему хорошей. Даже на похоронах я думала о себе. Даже в церкви я думала о себе. Даже во сне я думала о себе. Это честно, но это больно.

Психолог помолчал, а потом задал последний вопрос:

— А если бы ты могла переписать свою арку — что бы ты изменила?

Диана посмотрела на него — прямо, без страха.

— Я бы не стала переписывать. Потому что тогда это была бы не я. Я — это мои решения. И если я их отменю, то что останется? Пустота. А пустоты я боюсь больше всего. Поэтому пусть будет так, как написал автор. Пусть я буду плохой — но настоящей. Пусть я получу возмездие — но по заслугам.

— И что ты чувствуешь сейчас, когда смотришь на свою историю со стороны?

— Стыд. И облегчение. Стыд — потому что я вижу, какая я была. Облегчение — потому что это закончилось. Я не знаю, что будет дальше. Тёмное пятно под сердцем — это не конец. Это точка. Но после точки всегда начинается что-то новое. Даже если это новое — просто пустота.

— Ты веришь в это?

Диана улыбнулась — впервые за весь разговор. Улыбка была слабой, но настоящей.

— Я не знаю. Но я хочу верить. И, наверное, это единственное, что у меня осталось.

Психолог закрыл блокнот. Разговор был окончен. Но что-то в воздухе осталось — не недосказанность, а тишина, в которой Диана впервые за всю свою историю была не одна.

Даже если она этого не заметила.

(Попросила дипсик переписать диалог в стиле прозы)

Благодарность

Спасибо Nikki Milano за этот флешмоб. Это был не просто эксперимент с промптом — это был разговор с собственным текстом на новом языке. И я обязательно вернусь к нему снова — уже с другими персонажами.