Они вымышлены. Почему тогда так больно?

Этой сцены не будет в книге. Но мне захотелось рассказать вам о той ночи — о том, что пережили Анатолий и Есения и что осталось с ними на долгие годы.

Труднее всего здесь для меня — Есенино: «Она мне писала». Ведь ещё есть сообщение в телефоне, обещание вернуться домой. Ещё ждёшь, что откроется дверь. И невозможно сразу понять, что ждать больше некого.

Зима. Восемь лет назад. Трасса Е-105.

Сначала всегда возвращался запах жасмина.

Иногда Анатолий чувствовал его в пустых комнатах резиденции и останавливался посреди шага. На одно короткое, постыдно счастливое мгновение ему казалось: Ольга дома. Сейчас позовёт его из соседней комнаты.

Потом он вспоминал.

В тот вечер она сидела рядом, повернувшись к нему вполоборота. Свет приборной панели едва касался её щеки. На коленях лежали снятые перчатки; одну она всё ещё держала за пальцы.

После раута у Анатолия болела голова. Он ослабил галстук и закрыл глаза. Ольга молча нашла его ладонь.

Рядом с ней можно было не разговаривать. Не следить за выражением лица, не подбирать слова. Просто сидеть, чувствуя, как её большой палец медленно гладит костяшку его пальца.

— Еся дома извелась, ждёт нас, — сказала она. — Я обещала, что к полуночи вернёмся.

Он посмотрел на часы.

Они уже опаздывали.

— Позвони ей.

— Только что писала. Сказала, чтобы ложилась.

— И она, конечно, послушалась.

Ольга улыбнулась.

Именно эту улыбку он потом пытался вспомнить целиком. Не обрывок, не дрогнувший уголок губ — всю. Но память каждый раз уводила дальше.

К дороге.

К белым полосам снега, перебегавшим перед фарами.

За рулём Пётр Ледовский сбросил скорость перед эстакадой. Дворники с сухим скрипом прошли по стеклу. На переднем пассажирском сиденье Макаров оторвался от телефона и посмотрел вперёд.

Машину повело почти незаметно.

Анатолий сначала почувствовал только странное движение вбок, не совпавшее с направлением дороги. Пётр убрал ногу с газа, осторожно повернул руль. Седан на мгновение выровнялся — и снова скользнул, уже сильнее.

— Держитесь, — резко сказал Макаров.

Ольга сжала Анатолию руку.

За лобовым стеклом сместилось ограждение. Из снежной пелены выступили встречные фары. Они оказались слишком близко.

— Толя…

Он повернулся к ней и рванулся через сиденье, насколько позволил ремень. Успел обхватить её за плечо.

Потом ударило.

Ни звука, ни боли он сначала не помнил. Только толчок, от которого голову бросило вперёд, и внезапную темноту.

Очнулся он от чужого хрипа.

В салоне пахло гарью и пылью от сработавших подушек. Где-то тихо потрескивало. Пётр сидел, уронив голову; каждый его вдох заканчивался влажным, неровным звуком.

Анатолий попытался пошевелиться. Ремень врезался в грудь. Левая рука не слушалась.

— Оля?

Она была рядом.

Голова склонилась к плечу, волосы закрывали лицо. Он убрал их правой рукой.

— Оля.

Её глаза были закрыты.

Он коснулся щеки, затем шеи, пытаясь нащупать пульс. Пальцы дрожали и всё время соскальзывали. Он не мог понять, чувствует ли что-нибудь, кроме собственного сердцебиения.

— Посмотри на меня.

Снаружи дёрнули дверь. Раздался скрежет, короткое ругательство.

— Анатолий Викторович! Вы меня слышите?

Макаров.

Анатолий не ответил. Он нашёл замок Ольгиного ремня, нажал на кнопку. Её тело осело на него, и он подхватил её, неловко прижимая к себе одной рукой.

— Осторожно, — сказал он. — Оля, осторожно…

Будто она сама могла сейчас сделать что-то не так.

Дверь с его стороны поддалась не сразу. Макаров тянул снаружи; рядом появился ещё кто-то, незнакомый мужской голос потребовал отойти. Металл заскрипел, в салон ворвался холод.

— Выбираться надо.

— Сначала её.

Макаров наклонился внутрь. На его лице была кровь. Левую руку он держал прижатой к боку.

— Дайте я помогу.

— Не трогай.

Анатолий сам услышал, как это прозвучало, но разжать пальцы не смог.

Незнакомец снаружи светил телефоном. Луч дрожал, выхватывая то стекло на сиденье, то Ольгины перчатки у ног.

Макаров посмотрел на неё. Потом — на Анатолия.

— Я её не оставлю, — сказал он. — Слышите? Не оставлю. Но вы должны выйти.

Дальше Анатолий помнил только отдельные движения.

Чьи-то пальцы расстёгивают его ремень. Боль простреливает плечо. Он пытается удержаться за спинку сиденья, потому что Ольга остаётся внутри, а его почему-то вытаскивают.

— Подождите. Подождите, она…

Ноги подломились на дороге. Макаров и незнакомый мужчина оттащили его к ограждению, усадили на снег.

Анатолий сразу попытался встать.

— Сидите, — выдохнул Макаров.

Он опустился рядом на одно колено. Несколько секунд смотрел в асфальт, словно собирался с силами, потом закашлялся.

Кровь на его губах Анатолий заметил только тогда.

Человек с телефоном уже вызывал скорую. Называл трассу, пытался разглядеть ближайший указатель. Кто-то бежал к машине с огнетушителем.

Анатолий смотрел на открытую заднюю дверь.

Из салона свешивался край ультрамаринового платья.

Он звал Ольгу, пока голос не пропал.

Макаров умер через двое суток в реанимации. Врачи остановили внутреннее кровотечение, но повреждения оказались слишком тяжёлыми.

Анатолию потом рассказывали, что Иван сам выбрался из машины. Что помог открыть заклинившую дверь. Что ещё отвечал на вопросы приехавшей бригады — и всё спрашивал, забрали ли Петра.

Сам Анатолий помнил другое: окровавленную руку на своём пальто и обещание.

Я её не оставлю.

Восемь лет спустя он всё ещё возвращался к тем нескольким секундам перед ударом. Искал движение, слово, решение, которое могло бы всё изменить.

Попросить ехать медленнее. Уехать с раута раньше. Остаться дома.

Он понимал, что это ничего не исправляет.

И всё равно перебирал.

Несколько часов спустя. Дом Бессмертных.

Есения сидела на подоконнике в холле, поджав под себя босые ноги.

На экране телефона оставалось её последнее сообщение:

Вы скоро?

Мама его не прочитала.

Сначала Есения злилась. Потом позвонила. Потом ещё раз.

Теперь телефон был недоступен.

Она вертела на запястье серебряный браслет, цепляя ногтем застёжку. Под звеньями остались красные следы. Есения замечала их, отпускала браслет — и через минуту снова начинала тянуть.

В третьем часу позвонил Корнеев.

— Еся, я скоро приеду. Побудь дома.

— А мама где?

Он ответил не сразу.

— Я скоро буду.

С тех пор она не отходила от окна.

В три пятнадцать по стене холла скользнул свет фар.

Есения соскочила с подоконника и побежала к двери. Пока возилась с замком, успела подумать, что сейчас рассердится на маму. Обязательно рассердится. Нельзя вот так не отвечать.

На крыльце стоял Корнеев.

За его спиной двое мужчин помогали отцу выйти из машины.

Есения увидела белую повязку у него на виске, руку, закреплённую косынкой поверх чужой куртки. Под курткой была та самая рубашка, в которой он уехал вечером, только ворот потемнел от крови.

Она посмотрела ему за плечо.

Больше из машины никто не вышел.

— Пап?

Анатолий поднял на неё глаза.

На секунду ей показалось, что он её не узнал.

— Где мама?

Он открыл рот, но ничего не сказал.

Корнеев шагнул к Есении. Она отступила, продолжая смотреть на отца.

— Почему вы без неё?

Анатолий отвёл глаза.

Один из мужчин тихо спросил, куда его проводить. Корнеев показал в сторону кабинета.

Есения стояла посреди холла и слушала, как они уходят. Отец двигался медленно, придерживаясь здоровой рукой за стену. У двери кабинета остановился. Она ждала, что сейчас он повернётся.

Дверь закрылась.

— Еся.

Корнеев присел перед ней, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— На трассе произошла авария.

— Она в больнице?

Его ладони легли ей на плечи.

— Мама погибла.

Есения смотрела на него.

Слова были понятные. Каждое по отдельности она знала. Вместе они ничего не означали.

— Нет, — сказала она. — Она мне писала.

Корнеев молчал.

— Она сказала, что они едут домой.

Его пальцы дрогнули на её плечах.

Тогда Есения попыталась вдохнуть — и не смогла. Судорожно втянула воздух ещё раз, схватилась за рукав Корнеева. Он что-то говорил, но она уже не разбирала слов.

За его спиной оставалась приоткрыта входная дверь.

В холл тянуло холодом.

Есения смотрела на тёмный проём и всё ждала, что там появится мама — замёрзшая, уставшая, с перчатками в руке. Скажет, что случилась ошибка.

По дому прошли чьи-то шаги. Дверь наконец закрыли.

Есения вздрогнула.

Я знаю, что Есения вымышлена. Но, пока пишу, мне трудно оставить её на этом пороге — там, где она ещё ждёт маму.

А у вас бывает, что горе персонажа отзывается по-настоящему? Что приходится закрыть книгу, прежде чем читать дальше? Если хочется, расскажите, какая история осталась с вами.