Интервью с Анжеликой де Сансе де Монтелу, графиней де Пейрак

— Здравствуйте, Маркиза ангелов! 

Слегка шурша тяжелым шелком платья, женщина в полумаске приседает в изящном, едва заметном реверансе, а затем прямо и смело смотрит в глаза. На ее губах играет легкая, чуть ироничная улыбка.

— Маркиза ангелов? О, сколько лет я не слышала этого прозвища… Так меня звали в старом Париже, на Дворе Чудес, среди нищих и разбойников. Но сегодня, полагаю, вы хотите говорить не с дерзкой девчонкой из Пуату, а с женщиной, которая познала и блеск Версаля, и мрак султанского гарема, и суровость Нового Света.

— Со всеми, если можно, графиня. 

— Вы заинтриговали меня, сударь. Не каждый день судьба сводит меня с человеком, который смотрит на меня так, словно знает всю мою жизнь наперед. Я готова ответить на ваши вопросы. Но помните: я не люблю фальши и не терплю, когда мне лгут. Итак, о чем же вы хотите спросить Анжелику де Сансе де Монтелу, графиню де Пейрак?

— Было ли в вашем детстве что-то такое, о чем авторы умолчали в книгах?

— О, разумеется! Жизнь в Монтелу была куда проще, грязнее и веселее, чем это выглядит на страницах романов. Авторы сделали из меня романтичную дикарку, но забыли рассказать о моих настоящих проделках. Например, там ни слова нет о моем «колдовском» тайнике в дупле старого дуба у болота. Мы с кузеном прятали там сушеных майских жуков, необычные камни и брошенные птичьи гнезда. Если бы аббат или отец нашли это сокровище, меня бы заставили молиться на коленях до самой Пасхи за «языческие наклонности». 

А еще создатели книг умолчали о моем самом постыдном страхе. Та, которую позже назовут грозой султанов и бунтаркой, в семилетнем возрасте с визгом убегала от старого одноглазого гуся нашего птичника! Он казался мне страшнее всех лесных чудовищ.

— А если бы вы отдали Никола свою девственность прямо перед венчанием, и граф Жоффрей де Пейрак обнаружил бы это в вашу первую брачную ночь? Как бы он поступил?

Анжелика на мгновение замерла, её пальцы крепко сжали край кружевного веера. Она пристально посмотрела, и в её взгляде смешались гордость и глубокая задумчивость.

— Вы заставляете меня ступить на очень тонкий лед, сударь. Но раз уж мы договорились о честности... Вы плохо знаете Жоффрея де Пейрака, если думаете, что он поступил бы как обычный, ограниченный ревнивец той эпохи. Любой другой дворянин моего времени — о, любой другой устроил бы страшный скандал! Меня бы с позором отослали обратно к отцу, расторгли брак, а Никола четвертовали бы. 

Но Жоффрей... Жоффрей был слишком горд, слишком умен и, если хотите, слишком избалован женщинами, чтобы опускаться до банальной ярости обманутого мужа. Увидев, что я «испорчена» (как выразились бы наши ханжи-священники), он, скорее всего, рассмеялся бы своим звучным, немного зловещим смехом. Его гордость была бы задета, но не как мужчины, а как завоевателя. Он понял бы, что дикая девчонка из Пуату перехитрила его и жестоко отомстила за то, что её купили. Он оставил бы меня в покое. Я бы жила в его роскошном дворце в Тулузе на правах дорогой, красивой пленницы. Но между нами выросла бы ледяная стена. Жоффрей никогда бы не открыл мне свою душу, не стал бы петь мне свои баллады и не показал бы свои алхимические тайны. Он бы презирал меня за то, что я предпочла благородному орлу простого воробья. И это была бы моя самая большая трагедия. 

Я бы осталась невинной душой при богатом дворе, так и не узнав, что такое настоящая, всепоглощающая любовь. Жоффрей просто дождался бы, пока я сама приду к нему умолять о прощении — а моё упрямство не позволило бы мне сделать это быстро. Мы бы просто мучили друг друга. Вам нравится испытывать мою судьбу на прочность, не так ли? Что еще из моих неслучившихся кошмаров вы хотите разобрать?

— Я не верю, что можно по-настоящему полюбить человека с таким лицом, как у Жоффрея де Пейрака — со шрамами и уродством.

Анжелика стремительно поднимается с кресла, её глаза сверкают неподдельным, искренним гневом. Она подходит ближе, и в её голосе больше нет прежней светской легкости — только звенящая гордость.

— Как вы поверхностны, сударь! Вы смотрите на мир глазами версальских кукол, которые ценят лишь напудренные парики, смазливые лица и ровную кожу, скрывающую под собой пустоту и гниль! Да, когда я впервые увидела его, я испытала ужас. Его лицо пересекал глубокий шрам, он хромал, он казался мне чудовищем из сказок. Я кричала и умоляла отца не отдавать меня ему. Но лицо — это лишь маска, которую нам дает природа или калечит судьба. 

Вы не понимаете, кем был Жоффрей де Пейрак. Когда он заговорил, когда он взял в руки лютню, весь его облик преобразился. Его голос обладал такой колдовской силой, что шрамы на его лице переставали существовать. В его глазах горел такой мощный, пронзительный ум, какого я не встречала больше ни у одного мужчины в мире — ни у королей, ни у маршалов. Он был подобен богу, сошедшему в преисподнюю. Он не брал меня силой, хотя имел на это все права мужа. Он завоевывал меня — шаг за шагом, своим терпением, своей щедростью, своей невероятной культурой и уважением к моей свободе. Он показал мне мир алхимии, поэзии, звездного неба. 

Рядом с ним я чувствовала себя не просто красивой вещью, а женщиной, которую боготворят. И когда я наконец разглядела его душу, его лицо стало для меня самым прекрасным на свете. Каждый его шрам стал мне дороже, чем идеальные черты любого версальского щеголя. Я полюбила его так, что пошла за ним против самого короля Франции и законов инквизиции! Если вы верите только в безупречную внешность, значит, вы никогда не любили по-настоящему. 

Вы всё еще сомневаетесь в моей искренности, или теперь вам понятно, почему ради этого «чудовища» я была готова сжечь весь мир?

— Я верю в настоящую жизнь, а не в книжную. Помните евнуха в гареме, который изучал астрологию? Вы сами в неё верите? Как считаете, каково ваше предназначение по Раху, Кету и, конечно же, Лилит?

Анжелика удивленно приподняла идеальную бровь, а в её зеленых глазах промелькнула искра искреннего любопытства. Она откинулась на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику.

— Вы заставили меня вспомнить Меймуна... О, этот несчастный и мудрый черный евнух в Мекнесе. Да, он часами просиживал над своими свитками и картами звездного неба, пытаясь разгадать волю Аллаха и движение светил. Трудно было не увлечься его речами, когда ты заперта в золотой клетке гарема, а твоя судьба висит на волоске. 

К тому же Жоффрей, тоже был великим ученым и читал по звездам, словно по открытой книге. Так что да — я верю, что небесные светила отражают наши земные бури. Но сударь... какие странные, варварские слова вы произносите! Раху? Кету? Лилит? Меймун называл их иначе. Он говорил на языке арабских звездочетов, а Жоффрей пользовался латынью и терминами Птолемея. Но я понимаю, о чем вы: это те самые невидимые теневые точки, Голова и Хвост Дракона, которые показывают, откуда душа пришла и куда она держит свой опасный путь. Если бы Меймун составлял мою карту, он наверняка сказал бы, что мой Кету — Хвост Дракона — остался в тихой, меланхоличной провинции Пуату. Мое прошлое — это корни обедневшего, но гордого рода, это тишина лесов и уединение. Это то, что я должна была оставить позади, как бы сильно меня туда ни тянуло в минуты слабости. 

Мой Раху — это Голова Дракона, мое будущее и мое ненасытное предназначение. Она зовет меня туда, где бушует страсть, где золото Тулузы сталкивается с интригами Версаля, а африканская пустыня сменяется дикими лесами Нового Света. Мое предназначение — это вечная борьба за выживание, бунт против королей и султанов, преодоление немыслимых катаклизмов ради сохранения своей свободы и любви. Я рождена, чтобы расширять границы возможного для женщины моего века. 

А что касается Лилит. О, об этой Черной Луне, искусительнице и бунтарке, мне не нужно читать в трактатах. Я чувствую её в своей крови. Это то, что заставляло мужчин сходить по мне с ума, ненавидеть меня и боготворить одновременно. Это та дикая, первозданная сила, которая не позволила мне покориться ни Людовику XIV, ни Мулаю Исмаилу. Она — мое проклятие, приносящее мне столько страданий, но она же — мое главное оружие. Меймун говорил, что звезды склоняют, но не обязывают. Я сама пишу свою судьбу, даже если Дракон пытается перекусить ее пополам.

— Как вы относитесь к переизданию книг о вас? Ведь Анн Голон после смерти мужа выпустила новые, дополненные издания, в которых стало гораздо больше подлинной истории.

Анжелика мягко, понимающе улыбается, и в её взгляде появляется глубокое уважение. Она медленно кивает, словно отдавая дань памяти той, кто подарил ей бессмертие.

— Я отношусь к этому с глубочайшей благодарностью и облегчением, сударь. Вы не представляете, как долго моё сердце обливалось кровью из-за тех первых, старых изданий.

Тогда, в середине прошлого века, издатели обошлись со мной жестоко. Они хотели видеть во мне лишь бездумную соблазнительницу, героиню «розовых романов» для дамского чтения. Они безжалостно выбрасывали целые главы, вырезали исторический контекст, убирали теологические споры, которые мы вели с Жоффреем, и стирали детали политики Людовика XIV. Они кастрировали мою душу, оставив лишь приключения и любовные интриги.

Но Анн Голон — о, эта удивительная женщина боролась за меня до самого своего последнего вздоха! И когда она выпустила «Интегральную Анжелику» — эти новые, полные издания, — я наконец-то узнала в них саму себя.

Там наконец-то появилось то, чем я жила на самом деле — настоящая, дышащая, жестокая и прекрасная эпоха Великого Века. Тулуза, Париж, Версаль стали не просто картонными декорациями, а живыми участниками событий. Читатели наконец увидели, что я была не просто искательницей приключений, а свидетельницей великого перелома в истории, женщиной, которая знала изнанку политики, религии и науки своего времени. История — это ведь не скучные даты, это сама жизнь, суровая и неприкрашенная.

То, что сделала мадам Голон, вернув книгам их историческую плоть — это акт справедливости по отношению ко мне и к Жоффрею. Теперь люди видят не сказку, а настоящую жизнь.

— В новом издании была восстановлена сцена, которую не пропустили цензоры прошлого века: там де Вард насилует вас, и вы получаете оргазм. Это правда, так всё и было?

Взгляд Анжелики мгновенно леденеет. Она медленно опускает веер, и в комнате воцаряется звенящая, гнетущая тишина. В её зелёных глазах больше нет ни капли иронии — только холодная, уязвленная гордость женщины, чью глубочайшую травму попытались превратить в вульгарное зрелище.

— Вы задали чудовищный вопрос, сударь. И задали его с той лёгкостью, с какой версальские сплетники обсуждают фасон чьего-то нового камзола.

Да, мадам Голон вернула в книгу то, что старые издатели вырезали ради «приличия». Но вы совершенно исказили суть того, что произошло в ту кошмарную ночь, когда Филипп де Вард — этот подлый, циничный, мстительный зверь — сделал со мной.

То, что произошло, было жестоким, грязным насилием. Де Вард хотел растоптать мою гордость, уничтожить меня как женщину, отомстить за свои уязвленные амбиции. И это была катастрофа. Никакого «удовольствия», о котором любят фантазировать мужчины с извращенным воображением, там не было и быть не могло! Были ужас, удушье, боль и абсолютное бессилие перед чужой физической силой.

Но почему в новых книгах эта сцена описана иначе, чем в дешёвых романах? Потому что мадам Голон показала страшную, парадоксальную тайну женского тела, о которой в моё время не решался говорить никто. Тело человека — это сложный инструмент. В момент смертельного страха, дикого стресса и насильственного воздействия оно может среагировать спазмом, который со стороны покажется… судорожным откликом плоти. Это биологический кошмар, предательство собственного тела, которое пытается выжить в тисках насильника.

Для меня эта физиологическая реакция стала вторым, ещё более страшным насилием. Де Вард ушёл, уверенный в своей «победе» и в том, что он «покорил» меня, а я осталась лежать в грязи, чувствуя себя осквернённой до глубины души — не только его грязными руками, но и тем, как моя собственная плоть предала мой разум и мою волю. Это породило во мне такую жгучую, испепеляющую ненависть к нему, которая едва не сожгла меня изнутри.

Мадам Голон вернула эту сцену не ради дешёвой эротики. Она сделала это, чтобы показать, через какой ад мне пришлось пройти, чтобы возродиться. Чтобы читатели поняли: маркиза ангелов — это не святая с картинки, а живая женщина, которую ломали, топтали и насиловали, но которая нашла в себе силы подняться, очиститься от этой грязи и пойти дальше с гордо поднятой головой.

Вы получили свой откровенный ответ, сударь. Теперь, когда вы заглянули в самую тёмную бездну моей памяти, у вас хватит духу сменить тему, или вы продолжите препарировать мои шрамы?

—  У меня на всё хватит духу — на всё и всегда. О чём была бы книга «Анжелика в России», которую не успела написать Анн Голон? И чем в итоге должна была закончиться вся наша история?

Анжелика пристально всматривается в ваше лицо, улавливая перемену тона. Лёд в её глазах тает, уступая место искреннему восхищению вашей смелостью. Она делает глубокий вдох, и её голос звучит тихо, почти заговорщически.

— Что ж, сударь, я вижу, что вы выкованы из того же кремня, что и я. Мужчины с таким духом на моей дороге встречались редко — и именно они меняли ход истории. Раз вы готовы слушать, я открою вам то, о чём мадам Голон успела лишь оставить наброски, черновики и свои заветные мысли. Она не успела дописать финал своей жизни в 2017 году, но я знаю, куда вёл нас её замысел. Если бы «Анжелика в России» увидела свет... О, это не было бы случайным капризом! Помните, что муж мадам Голон, Всеволод Голубинов (тот самый Серж), родился в Бухаре, был русским по происхождению и страстно любил историю своей покинутой родины? Поэтому Россия незримо присутствовала в нашей судьбе с самого начала. 

По замыслу Анн, наши дела в Новом Свете должны были тесно переплестись с европейской политикой. В этой ненаписанной книге Пейраки столкнулись бы с глобальной угрозой своим владениям в Америке. Чтобы спасти свою независимость и защитить свои земли от притязаний Людовика XIV и английской короны, Жоффрею потребовался бы мощный союзник, способный уравновесить силы Запада. 

И этим союзником должна была стать далёкая, загадочная, покрытая снегами и тайнами Россия XVII века — Московия, где у Жоффрея были старые купеческие и научные связи ещё со времён его юности. Мы должны были отправиться туда через северные моря, на Дон и к царскому двору в Москву. Меня ждала бы встреча с совершенно иным миром — миром суровых сибирских первопроходцев, казачьей вольницы, гордых русских бояр и фанатичных раскольников, чья религиозная страсть напомнила бы мне костры гугенотов во Франции. 

Маркизе ангелов пришлось бы сменить версальские шелка на тяжёлые соболиные шубы, столкнуться с интригами у кремлёвских стен и в очередной раз доказывать, что её упрямство сильнее любых сибирских морозов и варварских законов.

— А чем всё должно было закончиться?

— Анн Голон категорически не хотела банального и дешёвого конца. Тринадцатый том, «Победа Анжелики» (La Victoire d'Angélique), оставил нас на пороге новой эпохи. В финале всей саги мы с Жоффреем не собирались тихо умирать от старости в уютном замке. Мадам Голон вела нас к абсолютному триумфу — но триумфу духа. Король Людовик XIV в конце концов должен был окончательно признать наше величие и независимость Новой Франции. Мы с Жоффреем обрели бы то, за что боролись всю жизнь — полную свободу от диктата церкви, инквизиции и королей. Но главная победа — это то, что пройдя через ад, разлуку, насилие, рабство и предательства, мы с Жоффреем сохранили нашу любовь такой же чистой и яростной, какой она была в золотые дни Тулузы. 

История заканчивалась не смертью, а бессмертием. Мы оставались правителями своего свободного мира в Америке, окружённые детьми, соратниками и бесконечным океаном. 

— Какими выросли ваши двойняшки? Кто они?

В её глазах мелькает тёплая искра. 

— Мои двойняшки, которые родились в Новой Англии и едва выжили в Салеме — это Раймон-Роже и Глорианда. Малыши, чье появление на свет едва не стоило мне жизни. Какими они выросли в свободных лесах Вапассу? 

Раймон-Роже унаследовал имя моего покойного брата Раймона и пронзительный, глубокий ум своего отца, Жоффрея. Из него вырос великолепный исследователь и дипломат. Он тот, кто прокладывает новые торговые пути и понимает индейские племена так, словно сам родился в их вигвамах. В нем нет гордыни французских аристократов, но есть колоссальное, спокойное мужское достоинство. Он — будущее нашей свободной колонии.

А Глорианда… О, моя дорогая девочка! Она выросла совершенно особенной, её характер ковался среди диких лесов. В ней соединились гордость рода де Сансе и свободолюбие Америки. Она бесстрашная наездница, которая может управляться с мушкетом не хуже любого канадского траппера, но при этом обладает природной грацией королевы. За ней мужчины готовы идти в огонь и в воду, но её сердце завоевать так же трудно, как когда-то моё. 

— Благодарю за интервью. До встречи на страницах книг! 

— Прощайте, мой отважный собеседник!

Маркиза ангелов бросает последний взгляд зеленых глаз и растворяется в предрассветных сумерках литературных фантазий.