О несвежем

 Кажется, я уже говорил, что "Барби" движется к финалу. В общем-то, финал уже на дворе. И иногда я почти блаженствую, соединяя те ниточки, которые тянулись с самого начала, с теми, что топорщились и выбивались из этого жуткого гобелена позднее, на протяжении девяти частей. Спешу успокоить — мои принципы незыблемы. Каждый вопрос должен обрести свое объяснение. Каждый мушкет, висящий на стене — выстрелить. Каждая сука, мнящая себя ведьмой... Кхм. Ну, вы знаете. Броккенбург — не самый добрый город на свете. Да и мушкеты здесь никогда не палят вхолостую.

Никаких деталей не будет, я дую на воду трижды, чтобы избежать спойлеров, но, наверное, могу выдернуть из текста сюжетно-безопасный фрагмент, небольшую историю с независимым нарративом и поучительной моралью — просто чтобы напомнить о себе и о Барби.

Фрагмент, внезапно, посвящен некромантии. Не той, что практикуют господа магильеры из одноименного цикла, а той, что творят шестнадцатилетние недоучки в Броккенбурге, студентки-третьекурсницы, уверенные в том, что Ад будет завязывать им шнурки, а демоны — бегать за табаком. Кстати, сюжет этой мини-истории оказался для меня непрост. Я так много писал о некромантах-тоттмейстерах в "магильерском" цикле, что обнаружил порядком опустошенную пороховницу, когда речь зашла о "Броккенбургских ведьмах". Снова некроманты? Снова мертвецы? Да ладно! Я уже бывал в этой реке и чудом из нее выполз!..

Но, кажется, нащупал. Кажется, что-то вышло. Может, не очень поучительное, но забавное. По-своему. У этого города вообще странное чувство юмора.

Некромантию на втором круге вел профессор Лейхенфельд. В нем не было ничего от того облика, который воображают себе неграмотные крестьяне и который так любят театры — ни доспехов черной стали, украшенных мертвыми костями, ни свиты из мертвецов за спиной, ни черепа в качестве табакерки, ни мертвенно-бледного цвета кожи. Профессор Лейхенфельд выглядел неброско, даже обыденно. Дублет мышино-серого сукна, бриджи с простой тесьмой, без бантов и лент, шерстяные чулки и самые обыкновенные, изрядно стоптанные, башмаки. От него не пахло мертвечиной. От него пахло дешевым мужским одеколоном и гаудертхайменским табаком.

Профессор Лейхенфельд читал лекции скучно и обыденно. Не общался со студентами, как господин профессор Кесселер, ведающей главной наукой демонологии, Гоэцией. Не сооружал хитроумных и жутких опытов, как профессор Архиголем, властитель алхимии. 

— Итак, переходим к синтаксической валентности глифа в условиях частичного разложения субстрата. Как вы помните с прошлой лекции, всякий акт некромантии есть принудительное согласование трёх независимых факторов: заклинателя, иначе же некроманта, субстрата и посмертной косности, каковую невежды именуют душой, но которая на деле есть лишь вектор инерции, сохраняющийся в тканях после угасания формальных признаков жизни. Вот наши первые операторы, наша первичная четверка — Hlýða, Dautt, Kjöt, Fram. Запомните: Dautt не означает «мёртвое», но означает «принадлежащее мёртвому порядку»… 

Лекции профессора Лейхенфельда навевали на Барбароссу смертельную скуку. Он ни разу не запустил в лекционную залу мертвую мышь, чтобы расшевелить своих студенток, ни разу не пошутил. Он всегда одинаково здоровался, всегда становился в одном и том же месте перед кафедрой, всегда одним и тем же звуком прочищал горло.

Иногда Барбароссе казалось, что профессор Лейхенфельд сам стал жертвой своей же науки и представляет собой не более, чем тело в сером дублете, невесть кем поднятое, с постылой однообразностью посещающее университет…

Но Барбаросса не помнила, чтобы у нее хоть раз возникло желание высмеять его привычки.

Несколько лет тому назад у профессора Лейхенфельда вышла ссора с одним чиновником из городского магистрата. Ссора была мелкой, из числа тех, что обильно возникали между городскими и университетскими властями на протяжении последних двухсот лет, портили тем и другим немало крови, но в конце концов затихали, утоленные взаимными извинениями и отступными. В тот раз дело, кажется, касалось университетских отходов — отстойные ямы кафедры некромантии, в которые годами сбрасывался отработанный учебный материал, переполнились, и профессор Лейхенфельд вынужден был отправить часть отходов в городские катакомбы, чтобы университет не утонул в смраде.

Это не вызвало ни восторга, ни понимания у магистратских чинуш. И без того вынужденные содержать за счет города многочисленные отряды супплинбургов, прорежающие подземные пространства, коллекторы и катакомбы от скапливающейся там дряни, они обрушились на университет, пылая праведным гневом. И наверняка бы через некоторое время угомонились, получив достаточную компенсацию, если бы один из них, ратсгер по делам здоровья, не перевел это дело из разряда служебных в разряд личных.

Взбешенный неизменным холодным спокойствием герра Лейхенфельда, в упор не замечавшим его колкости и жалобные грамоты, он осмелился на публике произнести про уважаемого профессора нечто такое, что должно было порядком уязвить его честь — как личную, так и профессиональную. 

На следующий день даже многое повидавший Броккенбург замер в зловещем ожидании.

Оскорбление было такого рода, какие не полагается прощать, и многие принялись судачить, каким образом профессор Лейхенфельд сведет счеты с обидчиком. Про дуэль и речи не шло. Человек, способный управляться с мертвой материей, не станет марать рук грубой шпагой или пистолем. Наверняка он выберет куда более зрелищный и жуткий тип мести…

Ставки в ту пору доходили до трех талеров. Некоторые утверждали, что профессор соберет гвардию из мертвых ландскнехтов, которые в полночь промаршируют к дому обидчика с факелами и обнаженным оружием, возьмут его штурмом и сожгут вместе со злосчастным ратсгером. Другие уверяли, что профессор изберет своим орудием мести мертвых ядовитых змей, которые тысячами полезут изо всех щелей. Третьи находили подобные способы слишком предсказуемыми и банальными. По их мнению, броккенбургский профессор мог бы измыслить что-то позаковыристее… 

Мертвые птицы, мертвые монфорты, мертвые пауки… 

Тяжелее всего переживал эту ситуацию сам обидчик. С опозданием сообразив, как здорово сглупил и с какими именно силами поссорился, он вынужден был перейти на осадное положение — накрепко запереть все окна и двери в доме, навесить дополнительные замки и засовы, где только это возможно, а всякую щель законопатить так тщательно, словно это была щель в корабельных досках. 

Мертвые сколопендры, мертвые гарпии, мертвые осы… 

Опасаясь нашествия мертвых тварей со всех сторон, он вынужден был даже заложить печную трубу, лишив себя возможности принимать горячую пищу или согревать дом. Слуги получили строжайшие инструкции — каждая дверь открывалась, самое большее, на секунду, причем рядом неотступно полагалось дежурить по меньшей мере двум людям с горящими лучинами и щипцами — ратсгеру виделись в кошмарах мертвые чумные вши, спешащие по его душу. 

Не стоило списывать со счетом и прочие опасности, от которых тоже требовалось отгородиться. В окрестностях горы Брокен давно уже не видали медведей, но профессор Лейхнфельд, конечно, смог бы найти парочку, чтобы удовлетворить свою жажду мести. А что если… Ратсгеру делалось дурно, когда он представлял себе мертвого льва или мертвого носорога. Он не смог спокойно спать, пока не нанял для охраны отставного рейтарского майора с дюжиной опытных головорезов. Вооруженные пиками и пистолями, они взяли дом под полную охрану, готовые встретить свинцом, сталью и серебром опасность с любой стороны света, откуда бы она ни нагрянула. Одни только их услуги обходились несчастному в умопомрачительные двести гульденов в месяц, но ратсгер, верно, ценил свою жизнь дороже…

Необходимость вести жизнь затворника точно порядком отравляла ему кровь, но наибольшие страдания он испытывал от невозможности поддерживать привычный ему рацион. Человек тучный, в теле, привыкший хорошо и обильно питаться, он не мыслил завтрака без гарцкой тушеной колбасы, рулетов с олениной на обед и маленьких прелестных сливовых клёцок, которых мог съесть по полсотни за день. Он вынужден был дать расчет кухарке — та не в силах была стряпать без печи и камина. Какое-то время он посылал слуг в трактир и это позволяло ему худо-бедно существовать, хоть он и находил, что тамошний рункс-мункс[1] всегда недосолен, сыру с тмином не достает душка, а пирог со сметаной всегда скверно пропечен. Однако через какое-то время он вынужден был прекратить эту практику — его ужасали мысли о мертвых тараканах, которые могли бы затаиться в тесте или похлебке, броситься ему в горло и причинить мучительную смерть от удушья. Кончилось тем, что он перешел на скудный рацион отшельников и мореходов: высоленное до дубовой твердости мясо и сухие галеты.

Профессор Лейнхефельд, тем временем, никак не выказывал своих намерений на счет мести. Он, как обычно, посещал занятия в университете и, как обычно, вел их самым бесцветным скучным образом. Как обычно распекал студенток за невнимательность. Как обычно, носил костюм мыщино-серого сукна. Если он и делал какие-то приготовления, то так, чтобы никто этого не замечал. 

С течением времени некоторые даже стали считать, что профессор отказался от своей мести. Не потому, что простил причиненную его репутации обиду, а потому, что будучи человеком, начисто лишенным воображения, не мог измыслить способа добраться до своего обидчика, столь предусмотрительно занявшегося своей обороной.

Дни шли за днями, демоны в небе над Броккенбургом сменяли друг друга, а растсгер все еще был жив. К тому моменту, когда его затворничество, больше напоминающее строгое осадное положение, длилось год, он уже выглядел тенью прежнего себя. Лишенный свежего воздуха и привычной ему пищи, изъеденный постоянным страхом, он в конце концов и сам убедил себя, что история с местью завершена и забыта. И первым же делом закатил грандиозный обед. 

Этот обед еще долго вспоминали в Броккенбурге. Три трактира и шесть нанятых кухарок готовили для ратсгера, не покладая рук. Румяный поттзузе[2] с душистым перцем блестел от сала. Специально доставленные из Берлина булетте[3] шкворчали на всю улицу, распространяя совершенно умопомрачительный запах. Картофельный салат с зеленой фасолью и шпиком, заправленный бульоном и горчицей, мог приманить даже демонов из Ада, но все это меркло, когда подали фаршированного гуся. Эту царственную птицу приготовили не на прусский, но на баварский вариант, нафаршировав яблоками, луком, изюмом, красной капустой и великим множеством прочих вещей, которых хватило бы десятку ландскнехтов. При одном его виде у бедного ратсгера выступили слезы на глазах.

И это, верно, было в последний раз, потому что в следующую минуту, едва только фаршированного гуся водрузили перед ним на стол, чертова птица трепыхнулась на блюде, приподнялась на жареных лапах, оставляя из разошедшегося брюха капусту и лук, а после впилась клювом ему в лицо, выклевав оба глаза и оторвав изрядную часть носа. 

Может, профессор Лейхенвельд и был лишен воображения, но терпения ему было не занимать.

[1] Блюдо немецкой кухни (Саксония-Анхальт) – рагу из картофеля, мяса на кости, белокочанной капусты, лука, пр.

[2] Поттзузе – паштет или бутербродная смесь из мяса, добавок и специй, которые долго варятся в сале.

[3] Булетте – традиционная берлинская рубленая котлета из говядины и свинины с добавлением лука, хлеба и яиц.