Субботний отрывок

Без лишних слов. Всем причастным спасибо

Оммин помнил, как падал. И боль он тоже помнил. И унижение. Он много чего помнил, такого, о чем иной разумник предпочел бы забыть. Но Оммин всегда считал себя исключительным, а в воспоминаниях черпал силу. Чтобы просыпаться по утрам. Чтобы переделать себя заново и внушить всем ту историю, которая наилучшим образом послужит его целям. Чтобы дожить до того дня, когда тварь, убившая его мать, наконец заплатит за это. И чтобы вздохнуть после этого спокойно.

Теперь он на дне. Но что это значит? Конец? Он проиграл? Вот так просто?

Мысли заворочались в голове ленивыми слизнями – жирными, лоснящимися, но почему-то недовольными. У одного из них было лицо матери Оммина. Оно шипело и корчилось, а в общей возне слышалось:

– Ты ничего не можешь сделать. Надо потерпеть.

Он помнил эти слова, как и то, что их сказала не мама. Гритта, хозяйка борделя часто прижимала его к своей груди и шептала слова утешения, пока саму маму избивал очередной недовольный клиент. Оммину тогда едва исполнилось десять, но он уже усвоил один из главных уроков всей своей жизни – если у тебя есть власть, никто не может причинить тебе боль.

Будто в ответ на это, второй слизень задрал башку к свету и на месте вечно голодной пасти появилась изрыгающая винные пары рябая рожа, так любившая хлестать мать Оммина плетью.

– Эй, сладкая мордашка, думаешь, твоей мамке понравится, если я угощу ее еще разок? – «Рожа» часто повторял этот вопрос, наслаждаясь ужасом на лице ребенка и воплями боли, которые издавал его мать.

Но в тот раз все изменилось. Оммину тогда стукнуло тринадцать. Он расцвел, как девушка, и это замечали все. Включая Гритту и ее похотливых клиентов, которых она пока убеждала «не трогать мальчика». В тот день Рожа пришел в особенно паршивом настроении и так отходил мать, что та долго лежала у его ног, сжавшись в комок. Заметив Оммина, наблюдавшего за избиением из теней, Рожа вытащил того на свет и, угрожающе склонившись, обдал винными парами:

– Дай мамке передохнуть. Поработай-ка сам. Знаю, ты умеешь.

Оммин ничего не ответил. Его колотил озноб и, пока Рожа расшнуровывал штаны, ослепляло желание покончить со всем этим кошмаром наконец. Тряхнув рукавом, в котором прятал украденную из столовой вилку, он не раздумывая вогнал ее сначала в пах Рожи, а потом и в горло.

Это было первое убийство Оммина. Но далеко не последнее.

Поэтому, видимо, оставшиеся личинки дружно задрали головы и завопили что было сил. Лиц их Оммин не вспомнил бы, даже если б очень захотел.

Потом настала пора долгого бегства и пряток. От безопасников, от прихлебателей Рожи, который вдруг оказался не последним разумником на Сауле, от взбеленившейся Гритты. И от матери, которая не хотела иметь ничего общего с убийцей и просто вытолкала единственного сына на улицу.

Оммин не держал на нее зла. Знал, что она не могла поступить иначе, а потому не терял надежды заслужить прощения. И когда со всем отчаянием ударился в грабеж, старался, чтобы кое-что перепадало и матери. Все подарки он передавал через посыльных роботов, поскольку встретиться лицом к лицу с той, что подарила ему жизнь, а потом из нее же и вычеркнула, мужества не хватало.

Разумеется, его поймали. Судили и сослали на рыболовецкие суда, где он провел почти год, выуживая рыбку при чудовищных саульских штормах. Там-то незадачливый арестант и познакомился с одним рябым портакианцем, который так умело заливал в уши, что Оммин и сам не заметил, как стал его верным сподвижником. Оказалось, что портакианец проповедовал каноны какого-то тайного культа. Ничего особенного – что-то вроде лейропоклонников, каких по всей Галактике развелось что блох на береговой гончей, но они предлагали своим последователям жилье, питание и цель в жизни, какую Оммин начал было думать, что уже навсегда потерял.

Среди копошащегося белесого месива одна из премерзких тварей отличилась особенно – встав на дыбы, она уставилась на Оммина многозначительным желтым взглядом и раскрыв будто набитую кольями пасть, прошипела:

– Всякая клятва требует подтверждения, всякая услуга – платы.

И тогда Оммина перенесло к двухэтажному дому с низкими черными ставнями и вечно закопченными окнами. Он хорошо знал этот дом и то, почему возле него оказался, но сам себя в тот момент практически не ощущал. В голове царил туман похлеще тех, что встречались на открытых водах, а рукой как будто руководила чужая воля. Или он так привык себя в этом убеждать? В любом случае, когда бордель запылал вместе со всеми, кто жил и трудился внутри, Оммин мог только стоять и смотреть. И слушать вопли паники и боли сжигаемых заживо, а еще гадать, какой из голосов принадлежит его матери.