Субботний отрывок

Отрывок в рамках субботнего флешмоба. 

Учить его начали на следующее утро, учили с утра и до вечера, будто хотели наверстать все восемь лет сразу.

Фамилию он получил в первую же зиму. Писарь внёс его в какую-то книгу: Кайр Эннуа. Имя осталось прежним, прибавилось только то, что шло после.

— Зачем мне? — спросил он.

— Чтобы знал, откуда ты, — сказал граф.

Это не было ответом.

Писарь Пелс был сух как жердь и пах чернилами и мышами. Сначала буквы, на восковых дощечках, потом на пергаменте. Линейка по костяшкам за каждую кляксу. К зиме он прочёл надпись над воротами, к весне читал вполне бегло.

Остальному учил дворецкий Харт: как стоять, как кланяться, как входить в зал и когда выходить. Как отвечать, если спросили, и как молчать, если не спросили. Но самым страшным был стол. Нож в правую руку, вилку в левую, какая ложка для каких блюд, хлеб не кусать, а отламывать, локти на стол не класть. Не говорить с набитым ртом…

За каждую ошибку — линейка.

Первое время он ходил голодным: за столом выверял каждое движение и не успевал есть. Спасала кухарка Дага, толстая и добрая, она подкармливала его после ужина на кухне, где хлеб можно было рвать руками, кости обгладывать, а пальцы облизывать.

К семейному столу его допустили через два месяца. Он запомнил тот вечер навсегда.

Длинный стол, свечи, серебро. Граф во главе, графиня справа, худая женщина с красивым надменным лицом, она смотрела на всё, кроме Кайра, а если случайно задевала взглядом, то как на пятно на скатерти, которое слуга почему-то не убрал. Напротив — Лотар, старший законный сын, лет семнадцати, и сестра Агнесса, десятилетняя, с косичками и любопытными глазами. Кайра посадили в самом конце.

— Так это и есть наш новый родственник, — сказал Лотар вполголоса, но так, чтобы слышали все. — Вилку держит правильно. Надо же. А я думал, будет руками.

— Лотар, — сказал граф. И всё.

— Он на папу похож, — громко сказала Агнесса.

Стало тихо. Графиня положила нож. Лотар молчал, и по лицу было видно, что сказать ему есть что, только не при отце. Он был светлый, в мать, а Кайр — тёмный, узколицый, с отцовскими серыми глазами, и теперь это увидели все.

Кайр сидел, стиснув вилку так, что побелели пальцы.

На втором году он забылся. Граф спросил, как идут занятия, и Кайр, обрадовавшись, что к нему обратились, сказал:

— Хорошо, отец.

Ложка графини звякнула о тарелку. Агнесса прыснула. Лотар откинулся на спинку стула и улыбнулся, медленно, со вкусом.

— Здесь, — сказал граф, не поднимая глаз от тарелки, — я господин граф. Ты это знаешь.

— Извините, — сказал Кайр. — Господин граф.

Больше он не ошибался ни разу. Это было нетрудно: отца у него и правда не было.

Гораздо хуже было, когда граф злился на Лотара, за долги, за лень. Тогда устало говорил, что перепишет завещание на Кайра, который не пропивает его деньги и наделён даром.

Лотар бледнел от бешенства, Кайр мечтал провалиться сквозь пол, он не хотел этого, каждый раз, когда граф так говорил, Лотар долго и пристально смотрел на него, так на него никто и никогда не смотрел.

Позже он понял, что это не ненависть.

В десять лет граф решил, что младший сын должен уметь держать клинок. Для этого приказали капитану стражи Ренцу обучать его. Капитану было всё равно, чей он сын, и Кайр отдыхал.

Иногда во двор выходил Лотар «размяться», он бил всерьёз, говоря, что тренирует по-родственному. После слов графа о завещании бил до тех пор, пока Ренц не вставал между ними, тогда он понял, как именно выглядит ненависть.