"Моль": начало конца
Автор: Aleksandra KaroСобравшись с духом, решила в ноябре дописать "Моль". Осталось ведь совсем немного. Самая капелька. И вот сегодня я в предпоследний раз подтолкнула к обрыву моего безымянного героя. Ещё чуть-чуть - и он сорвётся, бедная маленькая душа.
Безмерно его жалею и мои авторские симпатии полностью на его стороне, хотя ребёнок он неоднозначный и способный на страшные вещи. Но ведь это я с ним сделала. Это я его до такого довела. Кому ещё пожалеть его, если не мне.
Крики слышны ещё в тамбуре. Я открываю дверь и крадусь по тёмной прихожей, как воришка.
— …эту фигню, которую он постоянно рисует! Видел вообще? Так на, посмотри! — кричит тётя Алла.
— Рисунки как рисунки, — говорит папа. — Слушай, что ты от меня хочешь?
Я не слушаю дальше, ухожу в гостиную. В животе комок. Это они обо мне говорят, да? Тётя Алла смотрела мои рисунки? Почему они ей не нравятся? Я плохо сделал, что их нарисовал? Но я же не знал, что она будет их смотреть…
Сижу на диване, подобрав ноги, и думаю о всяком. Кусака тихо возится в коробке. Слышу, как мимо проходит тётя Алла, направляясь в комнатку к Лесе. Потом папа вдруг подходит к двери и зовёт меня:
— Идём в кухню. Хочу с тобой поговорить кое о чём.
Я иду за ним, и сердце в груди почему-то бьётся часто-часто. На кухне горит свет. На плите стоит кастрюля, накрытая крышкой, а возле раковины лежит мокрая губка. Папа отодвигает стул и садится за стол. Я устраиваюсь напротив, подбирая под себя одну ногу.
Папа ставит передо мной кружку с чаем. Чай горячий, я держусь за кружку, чтобы согреть ладони. На клеёнке, прямо передо мной, крошка от хлеба. Я смотрю на неё, потому что смотреть на папу почему-то страшно. Папа тяжело вздыхает.
— Мы тут с Аллой подумали… В общем, тебе пока придётся пожить в одном месте…
Я отрываю взгляд от крошки и смотрю, наконец, на папу. Всё внутри меня подбирается.
— В каком?
Папа потирает рот рукой и на меня не смотрит. Смотрит в кружку, как будто разговаривает с чаем.
— В интернате.
Я не знаю такого слова и хмурюсь.
— А что такое интернат?
— Ну, такое учреждение, — объясняет папа. — Школа. Там дети и живут, и учатся. Воспитатели за ними смотрят. И учителя там есть.
— А родители?
— Ну, родители могут приезжать. Навещать.
Я смотрю на него, понимая всё меньше. Пытаюсь представить такую школу. Наверное, там большие классы, как в нашей школе, только ещё спальни есть. И кровати.
— Но я… Зачем мне туда? — спрашиваю. Я правда не могу взять в толк.
— Ну… — Папа опять вздыхает. — Понимаешь, у нас сейчас ситуация такая. Лесе нужна тишина, Алла устает. А тебе там будет лучше. Там с тобой заниматься будут.
— А ты?
— Что я?
— Ты тоже там будешь?
— Нет, я буду здесь. Но мы будем видеться. Это ненадолго, сынок. Временно. Пока всё не наладится.
— А когда наладится?
— Скоро. Скоро наладится.
Я молчу, обводя пальцем узор на клеёнке. Место такое, где дети живут. Без родителей. Внутри у меня всё как будто каменеет. Я вспоминаю Лёшку и всё, что он мне рассказывал про детский дом, куда его забрали после того, как он своего папку ударил арматурой. Как у него там воровали ручки с тетрадями, и даже носки воровали, и как старшаки запирали в шкафу малышню, или как толстому пацану на голову надели железную миску и били по ней ложкой, или как там в столовой по тарелкам тараканы бегали… Я представляю, как стою в шкафу, как в нём воняет потом, и не могу выйти, потому что дверь снаружи стулом подпёрли.
На кухне тихо тикают часы. Папа сидит напротив, а я всё смотрю на клеёнку.
— А Лёшка говорил, что там детей обижают, — говорю я.
Голос уже дрожит. Я не хочу плакать перед папой, чтобы он не думал, что я слабак.
— Где обижают? — Папа чуть хмурится и придвигает к себе кружку. На столе остаётся мокрый круг от её донышка.
— В детдоме.
— Не слушай ты Лёшку этого. Там нормальные воспитатели, всё будет хорошо. И это не детдом, а школа-интернат.
Папа говорит спокойно, даже немного сердито. Потом отпивает чай и морщится — наверное, уже остыл.
— А ты меня заберёшь?
— Конечно. Я же сказал, что это временно.
— А когда?
Даже я сам слышу, какой у меня противный плаксивый голос. Папа опять вздыхает, ещё тяжелее.
— Не знаю пока. Давай не будем сейчас об этом.
— Папа… Я буду хорошо себя вести, — говорю я дрожащим голосом. — Правда. Я больше не буду…
Я не знаю, что именно «больше не буду». Я ведь не знаю, что сделал не так. Слёзы капают на стол, папа с силой проводит ладонью по лицу.
— Слушай, ну… Не надо. Всё хорошо. Я тебя потом заберу.
Я киваю. Папа протягивает руку, будто хочет погладить меня по голове, но почему-то убирает её обратно. Вместо этого берёт кружку и делает большой глоток. Я тоже смотрю на свою. Чай уже не такой горячий, как раньше. На дне плавает коричневая чаинка. За окном проезжает машина, и свет её фар на секунду скользит по потолку. Папа смотрит куда-то в сторону окна. Я жду, что он ещё что-нибудь скажет, но он молчит.
Нашла эпиграф для повести, который в достаточной мере отражает её суть. Уже добавила в первую часть.
В дальнейшем хочу немного изменить деление на части, сделать отрывки крупнее. Сейчас их много и они короткие. Хочу сделать их крупнее, чтобы количество частей было менее пугающим. Пока не уверена, как это правильнее сделать. А может, лучше оставить так?.. Не знаю, надо подумать. Изначально я вообще хотела залить текст одним полотном, но потом подумала, что это будет очень тяжело для читателя. Всё же в повести уже почти четыре авторских листа.