Нотариус. Флорентиец. Николо ди Бартоломео
Автор: Владимир Меркурьев
Штейн пришёл вечером того же дня, без папки. Это Геннадий заметил первым. За тридцать один год в Аду Эдуард Аркадьевич не выходил из круга без папки с тесёмками, а теперь стоял в дверях каморки единого окна с пустыми руками, и руки не знали, куда себя деть. Он поправил несуществующие очки и опустил ладонь, будто убедился, что очков по-прежнему нет.
— Пункт первый, — сказал он. — Я должен сообщить вам то, что должен был сообщить в день, когда вы впервые подошли к моей очереди.
— Говорите.
— Я действовал не самостоятельно. Меня направляли.
Геннадий отложил карандаш. Он сидел в каморке один, среди пустых полок, где раньше хранили кандалы, и четыре часа смотрел на чистую страницу.
— Кто?
— Нотариус. Флорентиец. Николо ди Бартоломео. — Штейн произнёс имя так, как произносят название болезни, которой давно болеют. — Он пишет «Н.» на всём, что считает своим. Вы видели.
— «Н. — не Номер».
— Он будет рад, что вы это поняли.
Геннадий встал. Он редко вставал в разговорах, предпочитая сидя сохранять пропорции, но сейчас сидеть не мог.
— Рассказывайте. По порядку. Без сносок.
— Без сносок я не умею, — слабо улыбнулся Штейн и тут же перестал улыбаться. — Тридцать один год назад он подошёл ко мне в очереди. Я тогда выцарапывал жалобу на стене, он смотрел и молчал. Потом сказал: «Вы правильно пишете и не туда». Объяснил, что в Аду жалоба — это крик, а нужна процедура. Дал мне форму, научил ссылаться на пункт четырнадцатый. Сказал: придёт человек, который заведёт реестр. Тогда подавайте.
— Откуда он знал, что я заведу реестр?
— Он не знал вас. Он знал, что такой человек придёт. — Штейн помолчал. — Дословно: «Придёт тот, кто напишет «молчание считается признанием». Такие пишут».