Девочка с прямой чёлкой
Автор: Ари ВидерчиМне было лет пять, когда мои юные, но весьма активные родители купили дачу. Они оба закончили ВУЗ и, видимо, на радостях их понесло. Дача — это было не совсем верное название. Участок — ёлки-палки лес густой. И болотистый. Но папа хотел построить дом. Сам. Из кругляка.
И вот мы каждый божий день летом ездили туда. Папа с друзьями весело валил лес. Что делала мама, я не помню. Женский труд, как правило, незаметен. Наверное, готовила еду. Я хорошо помню треногу с цепочкой и крюком в центре. На него вешали котелок или чайник. Снизу разводили костерок. И готовили. Супы помните пачковые? Со звёздочками и буковками-макарошками, золотистые и с редкими серо-коричневыми кусочками сушёного фарша, похожими на наполнитель для кошачьего лотка. Вкусные, ароматные.
В ту пору накормить меня было крайне сложно. Я практически ничего не ела. Из супов — только жидкость. Так что пачковые эти супчики мне нравились.
Было удивительно и непривычно проводить столько времени с родителями. До того лета я жила с бабушкой. Ребёнком была самостоятельным. Гуляла на лоджии. В то время она была ещё не застеклённая, а зарешёченная. Играла там. Или в комнате изредка бабушка разрешала сделать домик. Это когда квадратный полированный стол накрывался с трёх сторон покрывалами, на пол, он был всегда очень холодный, бабушка давала постелить её пальто. И вот я там сидела, значит, под столом со своим плюшевым медведем. Или рисовала. Или читала. Читать я научилась рано.
Но в то лето бабушка заболела. И родители забрали меня. И возили ежедневно на дачу. Иногда мы ночевали в доме друзей родителей. Они купили участок раньше и уже успели построиться.
Без дела я не слонялась. Меня научили шкурить деревья. Поваленные стволы складывали горочкой, меня сажали наверх, давали лопату, и я той лопатой соскабливала кору. Наверное, и что-то ещё полезное делала, запомнила вот только это. Но чаще всего я просто гуляла.
По границе соседнего участка проходил ручей. Через него были перекинуты пара досок — над широким и глубоким местом. Там на этом мосточке я часто сиживала, болтая ногами. И именно там и произошло моё знакомство с Наташей.
Она мне сразу понравилась. Наташа была на год старше, немного смуглая. С тёмными гладкими волосами и густой ровной чёлкой. Как человека, которого примерно с годовалого возраста приходилось отлавливать по всей квартире, чтобы причесать, которого по этой причине всегда стригли коротко и дразнили Пушкиным, меня всегда восхищали прямые волосы. Прямые волосы были моим идеалом. И я просила боженьку перед сном, чтобы у моих пятерых детей, да, я с детства хотела пятерых, обязательно были прямые волосы.
Каждый волос Наташиной чёлки вызывал моё восхищение. Даже когда она бегала или прыгала, чёлка её ложилась прямо.
Играли и общались мы в основном у ручья. Или сидя на досках, или стоя там, где помельче. Бродили по мелководью и ловили головастиков. Самые крутые, конечно, были те, что уже с лапками. Или играли в мышка-мышка, засоси. Это когда твои сапожки постепенно уходят в песок, ил, глину так, что потом не всегда была возможность выбраться самостоятельно. Мышка засасывала мощно за обещанный кусочек колбасы. Надо было только немножко приседать, стоя в воде, и приговаривать:
Мышка-мышка, засоси,
Дам кусочек колбасы.
Несколько раз мне не удавалось выбраться из ручья. Приходилось высовывать ноги из сапожек, и потом уже с берега тянуться и выдирать их из цепких мышкиных лапок.
У Наташи была мама — тётя Нина. И папа был, но я не помню, как его звали. Всё лето мы играли, общались. Под осень, когда пошли грибы и ягоды, собирали. Обдирали тонкие веточки от коры, облизывали и раскладывали по муравейникам. Потом собирали и облизывали. Искали заячью капусту. Вкусного в лесу было много. Это тебе не какой-нибудь гуляш, над которым приходилось сидеть и лить слезы, потому что есть его совершенно не хотелось и не моглось.
С наступлением осени поездки на дачу прекратились и вновь мы туда поехали только на следующий год в мае. До июня Наташа не приезжала. К тому времени вокруг большинства участков по периметру были натянуты верёвочки, обозначающие границы.
Я всё так же каждый раз ходила к ручью. Однажды, когда я самозабвенно запускала по воде щепочки, лёжа на досках, ко мне подошла тётя Нина. Села рядом и опустила ноги в ручей. Она спросила:
— Ты помнишь Наташу?
Конечно, я её помнила. И тут тётя Нина стала рассказывать, как здорово было, что я с Наташей дружила, какая она хорошая девочка, как мы дружно играли. А когда я спросила, где же Наташа и почему она не приезжает, тётя Нина сказала, что Наташа утонула.
Я прекрасно помню тётю Нину. Тогда она мне казалась обычной дачно-лесной женщиной. Сейчас бы я приняла её за бомжиху. Одета она была плохо, лицо отёкшее, землистого оттенка, грязные руки.
После того раза я её больше никогда не видела. Ни её, ни Наташиного папу. Хотя он совершенно точно был в первое лето. Их участок стоял сам по себе. Очищенный от леса, но без верёвочек.
Потом я привыкла, что Наташи нет и больше не ждала её. Через пару лет на соседнем участке появились новые владельцы. Пожилая пара с бешеной внучкой Катей. Катя всё время орала, как резаная. Дружить мне с ней, да даже знакомиться, не хотелось.
Спустя, может быть, пятнадцать или двадцать лет, когда та дача была продана и у нас была другая, поближе, мы с мамой разговорились, вспоминая те первые дачные годы. И я спросила, помнит ли она ту девочку Наташу, и что с ней случилось. Мама очень удивилась. И уверяла меня, что никакой соседки тёти Нины там не было. А в первое лето и из детей на всё общество — только я одна. И Сашка Михайлов — сын друзей родителей, у которых мы иногда ночевали.
Но я то прекрасно помню ту девочку с чёлкой.
Такая история)