Новый рассказ "Хрустальная страна" из сборника "На вершине Фудзи".

Автор: Новиков А.

Вечер двадцать четвертого октября по старому стилю выдался на Шпалерной скверным. С Невы тянуло такой промозглой стынью, что сырость залезала под воротник, забиралась в сапоги и, казалось, пропитывала насквозь даже булыжники мостовой. Фонари в тумане расплывались мутными желтыми пятнами, точно потекшие желтки на грязной тарелке.

У деревянной будки на краю пустыря перед Смольным стояли двое конных. Старший, в длинной черной шинели без погон и котелке, надвинутом на самые брови, держался в седле прямо, уперев острый, чисто выбритый подбородок в набалдашник трости. Правый его глаз, черный и немигающий, буравил темноту Литейного со скукой человека, которого силой затащили на провинциальную оперетту, а левый, зеленый, изредка скашивался на напарника так, словно тот сбежал со скверно отпечатанной папиросной коробки.

Напарник напялил поверх солдатского полушубка куцый клетчатый пиджачок и теперь мелко стучал зубами. Треснувшее пенсне на его сизой переносице съехало набок. Вороной мерин под ним переминался с ноги на ногу и точно так же передергивал шкурой — одна общая на двоих дрожь.

— Напрасно вы, мессир, помянули давеча этого вашего Канта, — дребезжащим тенорком жалобно произнёс младший, подтягивая пенсне. — Я, знаете ли, в бытность регентом в одном уездном соборе листал его «Критику» в пересказе для семинаристов. Скучища ведь, хоть волком вой! И потом, какая, скажите на милость, мораль внутри меня, когда от здешнего сквозняка в поясницу будто штыком тычут? Мораль, мессир, она в тепле заводится. Где самовар кипит, там вам и категорический императив, и трансцендентальное единство, а на морозе, сдаётся мне, вся эта критика чистого разума сводится к одному: где бы раздобыть шкалик да тулуп на заячьем меху.

— Ты, Коровьев, не путай метафизику с ревматизмом, — глухо отозвался старший, поправляя на пальце перстень с черным камнем. — Весь фокус этого города в том, что он слишком долго гляделся в чужие, заграничные зеркала. А если долго пялиться в зеркало в потёмках, оттуда непременно вылезет какая-нибудь сволочь с наганом и начнет учить, как правильно делиться. Мы затем здесь и торчим, чтобы раньше времени никто не сунулся. Приказ понятен? Ни души к Смольному, иначе эта потёмкинская деревня треснет раньше срока, и зрители разбегутся по буфетам, так и не дождавшись антракта.

— Позвольте спросить, мессир, да кому она сдалась, эта деревня? — Коровьев выудил из кармана плоскую серебряную фляжку, отвинтил крышку и с чувством приложился. — Ампир ихний, колонны, сфинксы египетские… Ткни пальцем — труха посыплется, останутся одни голые рельсы да пустота, где даже ухватиться не за что.

— Ткнуть еще успеют, — бросил Воланд. — Но пока я здесь, будет по-моему. Дай-ка сюда.

Он перехватил фляжку, сделал короткий глоток. Дрянной спирт, настоянный на какой-то аптечной горечи, обжег горло. Воланд сунул фляжку обратно в карман: в голове сразу стало тяжело и ясно, как после доброй понюшки ...... . Туман над Шпалерной словно осел — резче проступили гранитные парапеты, черные громады особняков с погашенными окнами и далекий, зудящий на самой грани слуха гул, будто где-то высоко над крышами тянули и никак не могли порвать тугую медную проволоку.

Со стороны Литейного послышались шаги. В тусклый круг под газовым фонарём вышел мужик в старом, явно с чужого плеча армяке и мятой войлочной шляпе. Шёл он не спеша, приволакивая левую ногу, и нёс под мышкой вязанку грубо оструганных колышков. Скула у него была содрана, под глазом наливался свежий лиловый синяк.

— Стой, — сказал Воланд, не повышая голоса. — Куда?

Мужик остановился, задрал голову и посмотрел на всадников спокойно, даже как-то светло. Ни страха, ни привычной для этих дней казённой наглости.

— Вечер добрый, господа, — проговорил он тихо, чуть окая. — В Смольный мне надо. С тамошним главным переговорить. Дело есть.

Коровьев фыркнул, заломил клетчатый картуз на затылок и перевесился через луку седла:

— Ишь ты, деловой нашелся! Пропуск-то имеется, мил человек? Или мандат от самого Керенского с печатью?

— Нету бумаг, — просто ответил прохожий. — На что бумаги, коли люди собрались судьбу миллионов решать? Плотник я. Хочу им сказать: нельзя новый дом на старых костях ставить, коли в фундамент злость замешана. Ведь ежели начнут с крови — обязательно всё рухнет, и их самих придавит, и детей ихних. Вся их правда обернется одним большим мороком, сами потом не разберут, за что воевали.

Воланд медленно склонил голову набок. Зелёный глаз его блеснул в свете фонаря.

— Послушай, плотник, — сказал он почти ласково. — А почем ты знаешь, что они строить собрались? Может, им без костей и никак? Костная мука, знаешь ли, для больших исторических затей — первое удобрение. Без неё они вянут, как герань без полива. Шёл бы ты отсюда подобру-поздорову, пока цел.

— Не могу я уйти, — покачал головой человек в армяке. — Не скажу сейчас — завтра поздно будет.

— Коровьев, — бросил Воланд. — Убери.

Регент с готовностью щёлкнул пальцами. Из ближайшей подворотни выметнулся огромный чёрный пес с бельмом на глазу, глухо рявкнул и кинулся мужику в ноги. Плотник даже не дернулся — только вздохнул, попятился, прикрыв лицо рукавом, и сгинул в темноте переулка, точно его и не было.

— Ишь, юродивый выискался, — пробурчал Коровьев, снова отвинчивая фляжку и провожая пса одобрительным свистом. — В Смольный ему приспичило! Да там таких проповедников нынче на штыки поднимут и фамилии не спросят. Развелось гуманистов на пустой желудок…

Не прошло и четверти часа, как с Литейного донесся перестук колес. Из мглы выкатилась ручная тележка, гружёная дощатыми ящиками под рваным брезентом. Толкал её здоровенный детина в матросском бушлате; щека у него была перевязана грязной тряпицей.

— Стой! — гаркнул Коровьев, мгновенно напустив на себя вид отставного околоточного. — Куда прёшь? Проезд закрыт!

Матрос уперся каблуками в булыжник, вытер мокрый лоб рукавом и хрипло пробасил:

— Свои, господа офицеры! Из лазарета мы. Посуду пустую везём на склад при Смольном, там с утра делегатам кипяток греть будут. Вот и записка от коменданта.

Он сунул мятый клок бумаги со смазанной лиловой печатью. Коровьев поднес листок к самому носу, поправил пенсне и косо глянул на ящики.

— А чего это у тебя там под брезентом возится? — спросил он с прищуром. — Никак крысы?

— Какие крысы, ваше благородие! — матрос стукнул сапогом по деревянному борту. Внутри глухо звякнуло стекло, а следом раздался короткий, задавленный кашель. — Бутыли четвертные! Бьются друг о дружку, вот и гремит. А кашляю — так это я сам, продуло насквозь, спасу нет.

Воланд молча смотрел на тележку. Черный его глаз сузился. Сквозь брезент он видел: скрючившись между пустыми бутылями, там лежал давешний плотник в армяке. Он прижимал к груди свои колышки и шёпотом молился — чтобы солдаты в оцеплении опустили винтовки и разошлись по домам, к бабам и ребятишкам, бросив всю эту дурную затею.

Коровьев уже занес руку сдернуть брезент. Воланд перевел взгляд на матроса, потом на регента, и вдруг под ложечкой у него неприятно засосало — тем самым холодным сквозняком, от которого не спасает ни спирт, ни кокаин.

А ведь доберись этот тихий мужик с подбитым глазом до актового зала — он и вправду взойдет на трибуну. Заговорит своим негромким, ровным голосом: про жалость, про то, что всякая власть от лукавого, а человек не зол, просто сбился с дороги в потёмках. И черт бы его побрал, с его упрямой, ничем не прошибаемой верой — матросы с пулемётными лентами, комиссары в кожанках, озверевшая солдатня ведь и вправду опустят винтовки. Заревут, обнимутся и побредут по домам. И не будет ни переворота, ни красного террора, ни расстрельных подвалов — ничего из того большого, кровавого века, где каждый сам себе и палач, и жертва. Настанет тихий, пресный рай, где ни настоящему злу, ни большому искусству, ни самому Воланду места попросту не останется — сиди себе на облаке и жуй вату.

— Оставь, Коровьев, — негромко сказал Воланд.

— То есть как — оставь, мессир? — опешил регент, так и застыв с протянутой рукой. — А ну как там бомба? Али контрабанда?

— Пропусти, — жёстко повторил Воланд. — Пусть катит.

Матрос недоверчиво хмыкнул, налег грудью на ручку, и тележка со скрипом покатилась дальше по булыжникам, к освещенным окнам Смольного. Железный обод колеса с противным хрустом переехал брошенную кем-то бутылку, вмиг вдавив осколки в грязь.

Коровьев проводил их растерянным взглядом и обернулся к хозяину:

— Мессир, убей, в толк не возьму. Всю ночь тут коченели, чтобы ни одна муха не пролетела. Сами же толковали про порядок, про эту самую… деревню!

Воланд вытянул из кармана шинели тяжелые золотые часы на цепочке, щелкнул крышкой. Без четверти двенадцать.

— Порядок соблюден, Коровьев, — сказал он, пряча часы, и угол его рта впервые за вечер дёрнулся в кривой усмешке. — Просто ты мелко плаваешь. Если этого плотника сейчас там не пристрелят на пороге — а его непременно пристрелят, потому что такие праведники любой власти годятся только в виде мёртвого знамени, — то к утру у них появится отличный повод палить во всех остальных. Ничто так не скрепляет новую веру, как вовремя пролитая чужая кровь. Особенно если пролить её по ошибке.

Он тронул поводья, разворачивая коня к Неве.

— Поехали, регент. Спектакль начинается, а нам в партере делать нечего. Дальше они и сами управятся.

36

0 комментариев, по

65 0 1
Мероприятия

Список действующих конкурсов, марафонов и игр, организованных пользователями Author.Today.

Хотите добавить сюда ещё одну ссылку? Напишите об этом администрации.

Полезное

Подборка полезных статей и записей в блогах.

Хотите добавить сюда ещё одну ссылку? Напишите об этом администрации.

Наверх Вниз