Рецензия на рассказ «Право на жизнь»
Что мы имеем в наличии? Рассказ о серийщике, которого автор очень сильно хочет оправдать. Ну так понятно – он же «чувствует чужую боль». Несомненно, что эта способность дает ему право убивать каждого, кто только возжелал смерти. Кто из нас за всю свою жизнь не воскликнул, «как вы мне надоели. Я хотел бы умереть!». Почти каждый подросток, почти каждая безответно влюбленная девушка. Почти каждая домохозяйка, неожиданно брошенная мужем, почти каждый мужчина, вдруг обнаруживший, что его жизнь покатилась «с ярмарки». Но любые восклицания вовсе не означают, что человек, действительно, того хочет. Мало ли, что воскликнешь от отчаяния. Хвала Аллаху, но пока еще инстинкт самосохранения не настолько эволюционировал, чтобы каждый, кто вдруг начинает призывать смерть, тут же бы и сделал над собой насилие. Поэтому, герой – просто серийный убийца, которому кажется, что он спасает таким образом самые несчастные особи. Бывают и такие серийщики, и даже ССУ бывают, которых потом мучает совесть, и они стараются придать своим злодеяниям цивильный вид. И по этому вопросу добавлю, что страсть к убийствам – неизлечима, поэтому во многих странах для таких существует смертная казнь или пожизненное заключение в психушке.
В рассказе мы наблюдаем некое чудо, которое меняет жизнь этого, по чести сказать, дерьмового главного героя. Некие глаза на некой доске, написанные неким мастером. В конце-то оказывается, что все со всеми были знакомы, все прекрасно знали, кто чем занимается, но даже не удосужились в полицию заявить. Так просто вот глаза нарисовали и проникновенно поговорили. Куча жертв за спиной Эрика никого даже не всколыхнула, потому что он «исправился» и теперь в тюрьму ему не обязательно идти. Он даже кого-то спас, что означает всего-навсего, кого-то не угробил.
Чрезвычайно много в рассказе говорит о «спасении». Я подозреваю, что слово «спасения» имеет сугубо религиозную подоплеку. Так что теперь я желал бы разобраться с религией. Имя главного героя и его жены – скандинавские. Ксендз – польское название католического священника. Но при этом герои видят иконы – чего в католицизме не бывает, это изобретение Византии. И автор даже прямым текстом одно из изображений называет Спасителем, что тоже присуще церкви православной. Я не знаю, где находится такая река – Серна. Единственное географическое название, которое есть в тексте – это Париж. Но там – Сена. Может, в Норвегии? Но в Норвегии лютеранская церковь с совсем другими атрибутами. Вот с этой кашей разобраться просто необходимо, потому что человек, который знает все эти тонкости, станет постоянно застревать.
Дальше… А дальше мы имеем странную трансформацию героя. Неужели все было написано лишь для того, чтобы показать «неистовую силу веры», которая всех изменит? Здесь автор с героем расходятся по разные стороны баррикад, так как автор насильственно пытается сделать героя хорошим, а герой сопротивляется и ведет себя, как психопат. То есть, истово молится и посредством деревяшки с глазами излечивается от неизлечимой психической болезни. Ну – не верю, что я еще могу сказать. Иисус гору не сдвинул, хотя утверждал, что «имей я веру с горчичное зерно», то смог бы. Горчичное зерно – очень маленькое, но у Иисуса даже его не было. Неужели серийщик Эрик обрел веру больше, чем у Иисуса?
Последний выделенный кусок с мастером – мало понятен. У мастера нет имени, он до этого не появлялся нигде и поэтому напоминает рояль в кустах. И надо сказать, что этот кусок совсем не подтягивает рассказ до задуманной идеи, а лишь уводит в сторону. «Не умножай сущности без необходимости». Потому что никакая сверхценная идея, (а мы наблюдаем, как раз, такую идею) не вытянется даже тогда, когда будут любовно описаны свидетели, подтверждающие ценность религии. И все только потому, что посыл ложный и ценность гуманизма подменена слащавой сахарностью сказки. Но, конечно, если изменить имена на православные, перенести место действия (кстати, героя называют «князем», хотя на других языках слово князь звучит как «принц»), дотянуть все до чистого православия. То, может быть, какое-то церковное издательство возьмет это в свой журнал. Хотя, тоже могут назвать рассказ «бесовством». Из-за глаз. В православии иконы можно писать только канонические с одинаковыми глазами.
По языку ходить не буду. Но сделаю одно замечание. Я владею скорочтением и поэтому вижу сразу всю страницу. Первое, что бросилось в глаза – это одинаково построенные предложения. И вот это: «Эрик любил, Эрик стоял, Эрик думал, Эрик встречал», ну и так далее.
Возможно, что автора на все это вдохновил рассказ Лескова "Запечатленный ангел". Могу только предложить перечитать его.