Рецензия на повесть «"Голубой Дунай"»
Рецензия на повесть «Голубой Дунай»: Вальс на краю бездны
(автор: Нелин Аким)
Память о войне, особенно пережитая в детстве — это не хронологическая последовательность событий, а калейдоскоп разноцветных осколков. Одни из них — ослепительно яркие, другие — окрашены в темные тона. Именно из таких осколков, фрагментарную, но пронзительно достоверную, выстраивает картину прошлого автор повести «Голубой Дунай». Это история не о сражениях и генералах, а о том, как всемирная катастрофа, словно землетрясение, раскалывает внутренний мир ребенка, а его обломки навсегда остаются острыми занозами в душе. Центральным символом, вокруг которого кристаллизуется вся эта сложная конструкция памяти, боли и красоты, становится вальс Иоганна Штрауса. Он превращается из мелодии мирной жизни в навязчивый саундтрек личной трагедии.
Хрупкий мир и его обрушение
Повесть начинается с мастерски созданной атмосферы предгрозового напряжения. Последний день мира — 21 июня 1941 года — показан через призму детского восприятия. В нем глобальное смешивается с сугубо личным. Главная героиня, тринадцатилетняя Майя, живет в своем микрокосме: она кормит ручного голубя Тёмку, ссорится с братом, нехотя помогает матери варить яблочное варенье и с нетерпением ждет похода в кино. Эти бытовые, идиллические сцены пронизаны едва уловимыми тревожными сигналами, которые взрослые либо игнорируют, либо стараются не замечать. Например, разговор отца с сослуживцем Филиппом о возможной войне подается как нечто отдаленное и почти абстрактное:
– Да нет. Мы же договор заключили.
— Как заключили — так и разорвут! Или мы разорвём!
— Мы то, зачем?
— Спровоцируют… Да они уже, похоже, провоцируют…
Эта «взрослая» тревога тут же тонет в более важных для девочки мыслях:
Лучше бы папа со мной в кино пошел. Тоже эту Музыку бы услышал… А то он вечно на работе задерживается.
Кульминацией этого «последнего дня» становится посещение кинотеатра и просмотр фильма «Большой вальс». Сцена восприятия Майей вальса «Голубой Дунай» — это ключевой момент, определяющий всю дальнейшую поэтику повести. Музыка становится для нее не просто набором звуков, а настоящим потрясением, экзистенциальным переживанием:
Вальс с первых нот ударил девочку в самое сердце. Словно речная волна шального Дуная, он подхватил её, накрыл с головой, заставив захлёбываться хороводом звуков. Он обжег ей душу подводным ледяным течением, закружил голову водоворотами кружащихся в призрачном танце пар… …И исчез, оставив жадно вдыхать рухнувший воздух тишины.
Эта цитата важна не только своей лирической силой, но и пророческим подтекстом. «Ледяное течение», «водоворот», «захлебываться» — все эти образы предвосхищают тот водоворот ужаса, в который ее скоро затянет. «Голубой Дунай» становится для Майи квинтэссенцией красоты, искусства и того хрупкого мира, который в одночасье будет уничтожен.
Контраст между этим озарением и наступающим кошмаром подчеркнут символической гибелью белого голубя Тёмки, которого находит во дворе. Смерть птицы — это первая, пока еще на уровне подсознания, встреча девочки с насильственной смертью: «Бессильно болталась шея с полураскрытым клювом и потухшими бусинками глаз…». Она хоронит его, и этот маленький ритуал становится прощанием с невинностью.
Утро 22 июня автор передает через нагнетание сенсорных впечатлений и нарастающую панику. Пробуждение от сна, в котором вальс смешивался с образами войны, оказывается переходом в реальность, более страшную, чем любой кошмар. Звук стрельбы девочка поначалу принимает за дождь, и эта деталь прекрасно показывает разрыв между привычным миром и новым, невообразимым:
…потом на землю упал дождь…
Это был очень странный дождь — горячий, почти обжигающий. Его тяжелые капли падали в пыль, но звук от них был такой, словно от града, стучащего по жестяной крыше.
— Майка, просыпайся!..
Девочка резко вынырнула из сна. … — Что случилось? — звук дождя не исчез, — только странно отдалился и сделался резче и прерывистей.
Сцена бомбежки состава, в котором эвакуируется семья Майи, — это апогей физического и психологического ужаса. Автор не щадит читателя, описывая хаос, боль и смерть. Ранение матери — один из самых сильных эпизодов повести, потому что показан через призму детского восприятия. Ребенок еще не до конца понимает, что происходит, а просто ощущает животный ужас:
Мать растянулась на земле, около искорёженного вагона. Она извивалась, пытаясь достать руками до спины.
— Спина горит!!! Горю!!! — хрипло кричала она.
Девочка упала рядом с ней, захлопала ладонями по спине, стараясь сбить пламя. Но огня не было, только тёплая кровь. Много липкой и тёплой крови.
Здесь важна ключевая деталь: Майя не видит раны, она видит «огонь». Это не медицинский факт, а сенсорная галлюцинация, порожденная шоком. Ее сознание отказывается воспринимать реальность такой, какая она есть, и трансформирует ее в более понятный, но оттого не менее страшный, образ. В этот момент рушится последняя опора — ощущение, что родители всесильны и могут защитить. Крик отца «Я не знаю…» в ответ на вопрос, что происходит, рушит весь детский мир.
Эвакуация: школа выживания и взросления
Вторая часть повести — это дорога в неизвестность, растянутая во времени и пространстве. Эшелон становится микромоделью воющего общества: здесь есть свои лидеры, свои изгои, свои трагедии и акты милосердия. Для Майи этот путь — болезненная и стремительная школа взросления.
Ее эволюция от ребенка, за которым присматривают, к подростку, несущему ответственность за брата, показана через цепь точных психологических деталей. Когда мать и младшую сестру Ганю, заболевшую дифтерией, снимают с поезда, на Майю ложится непосильная ноша. Сцена прощания полна немого ужаса и вынужденного самообладания:
– Майя, ты теперь будешь самая старшая и должна брата беречь, пока мы или отец вас не догоним. Пообещай мне.
— Обещаю, мама.
Эта короткая фраза — «Обещаю, мама» — становится точкой невозврата. Детство закончено. Ее новые обязанности — получение пайка, контроль за братом, решение бытовых вопросов — описываются без романтизации, с подчеркнутой суровостью. Попытка сварить кашу на остановке заканчивается провалом, и эта неудача символизирует всю трудность новой роли.
Одной из самых сильных сцен, демонстрирующих психологическую травму, является разрыв с подругой Альбиной. Горе не объединяет, а разъединяет. Смерть матери Альбины возводит между девочками стену, которую невозможно преодолеть. Их диалог — это взрыв боли, обращенный в агрессию:
– Зачем ты подошла?! Поиздеваться?!
…
— У тебя и мама, и папа живы!!! А я теперь одна!!! Меня в детдом сдадут!!!
Эта сцена психологически достоверна. Автор не пытается примирить персонажей красивым жестом, а показывает, как катастрофа калечит души и уродует нормальные человеческие связи. Альбина остается в повествовании как вечное напоминание о несправедливости войны, ее одинокая фигура — один из самых горьких образов повести.
Появление в вагоне подростка-поляка Висека вносит в повесть новые краски. Он — представитель другой, тоже травмированной общности. Его история (гибель тетки, отец, оставшийся в оккупации) зеркально отражает судьбу Майи. Между ними завязывается дружба, основанная на взаимном понимании потери. Висек не просто персонаж, он — носитель иной культуры и истории. Рассказанная им легенда о разбойниках Волоке и Висеке, основавших Волковыск, придает повести архетипическую, мифологическую глубину:
– Самой страшной шайкой верховодили двое друзей, атаман Волок и его друг Висек… …Потом, через трое суток, тела разбойников сняли и закопали в глубокой яме. Сверху ямы князь большой камень поставил…
Эта легенда оказывается пророческой. Гибель Висека во время одной из бомбежек — это кульминация второй части и одна из самых трагических сцен. Автор нагнетает напряжение, сталкивая абсурдную красоту и ужас:
А потом сверху пала Музыка. Словно взорвался где-то в небесах неведомый оркестр осколками-нотами, выпуская мелодию вальса, такого неуместно-безумного здесь. Метания людей, взрывы, крики — „Голубой Дунай“ делал всё эта каким-то нереальным, сумасшедшим.
Для Майи вальс в этот момент становится не утешением, а звуковым воплощением кошмара, символом разрывающейся на части реальности. Смерть Висека — это не просто смерть друга, это крушение последней надежды на какую-либо справедливость. Ее попытка оставить на его могиле надпись, как в той легенде, — жест отчаяния и попытка хоть как-то увековечить память в мире, где смерть стала рутиной.
Возвращение матери без Гани — финальный аккорд этого пути. Это не радостное воссоединение, а еще одна травма. Фраза матери «Ганя умерла» произносится с леденящей душу простотой. Реакция Майи описана через красноречивый жест:
Рука девочки как-то сама собой разжалась, и карамельки упали в мокрую пыль.
Эти карамельки, которые она и брат копили для младшей сестры, — символ самой надежды. Их падение в грязь — это крушение всего, ради чего они держались. Война отняла у Майи не только прошлое, но и будущее, воплощенное в младшей сестре.
Память как призрак: эпилог и многослойность замысла
Повесть начинается и заканчивается, как история, рассказаная от лица уже постаревшей Майи. Это придает произведению философское звучание. Война для рассказчицы не закончилась в 1945-м. Она продолжается в памяти, в снах, в звуке вальса, который преследует ее всю жизнь. Автор показывает, как травма прошлого прорастает в настоящем, определяя восприятие мира.
Это призрачный Вальс Штрауса звучал в её жизни ещё трижды.
Первый раз — когда хоронила мужа, в тридцать лет оставшись вдовой с двумя детьми.
Второй — когда навсегда покидала охваченный гражданской войной Таджикистан…
Третий раз «Голубой Дунай» она слышала сегодня ночью. Во сне.
Вальс превращается в универсальный символ Потери с большой буквы — не только утраты детства, но и всех последующих утрат, которые наслаиваются на первоначальную травму. Сон Майи-старушки, в котором она видит Альбину и Висека, танцующих на руинах, — это попытка психики примириться с прошлым, соединить разорванные нити:
И она знала, что рано или поздно поддастся зову этой мелодии…
Финал повести, где внучка стирает вальс с телефона отца, — жест, который можно трактовать по-разному. С одной стороны, это попытка нового поколения оградить старика от боли. С другой — метафора неизбежного разрыва поколений, для которых война — уже не личная память, а история из учебника. «Пусть. Зато у бабушки больше не будет такого лица…» — эта фраза внучки одновременно и жестока, и полена. Она показывает, что живым приходится выбирать между памятью и спокойствием.
Заключение
«Голубой Дунай» — это состоявшееся, мощное и художественно цельное произведение. Повесть удачно избегает многих штампов военной прозы. В ней нет пафоса, громких лозунгов или однозначно положительных героев. Есть люди, пытающиеся выжить в «аду», и дети, вынужденные стать взрослыми в одно утро.
Сила повести — в ее психологизме и выверенной системе образов. Гибель фарфоровой куклы, легенда о Волоке и Висеке, карамельки для Гани — каждая деталь работает на общую идею, создавая сложное, многоголосое полотно. Но главная находка автора — это, безусловно, вальс. «Голубой Дунай» становится в повести не просто музыкальным произведением, а полноценным художественным пространством, где встречаются прошлое и настоящее, красота и ужас, жизнь и смерть.
Эта книга — не просто еще одна история о войне. Это глубокое исследование природы памяти и травмы. Повесть «Голубой Дунай» написана с большим литературным мастерством и искренностью. Она оставляет после себя не просто впечатление, а чувство глубокой причастности к чужой боли, что и является признаком настоящей литературы.
***
Имею возможность, способности и желание написать рецензию на Ваше произведение.