Рецензия на роман «Смерть экзекутора»

Сбой в системе. Записки некондиционного сырья.

Главное не объем, главное...

Писать рецензию на роман «Смерть Экзекутора» трудно, и не потому, что его объем, двадцать «алок», «уходит за горизонт». И не потому, что это не просто фантастика, а сплав технотриллера, психологической драмы и социально-философского исследования. Трудно — потому, что слишком много смыслов заложено в эти два пролога и тридцать восемь глав. А еще хотелось бы передать масштаб авторского мира, глубину травмированности персонажей, проанализировать сложные моральные дилеммы, ну и конечно, виртуозную работу автора со стилем.

Читая роман, я одних цитат, которые собирался использовать в рецензии, насобирал пять страниц. А сама рецензия получилась бы раза в три больше. И тут я задался вопросом. Кто, кроме автора, станет читать этот мой литературоведческий разбор художественного текста? Очевидный ответ на этот вопрос меня расстроил. Стало немного обидно.

***

Могильщик миров

И тут мне в голову пришла идея дать слово одному из главных персонажей романа, Сергею.

— Привет, Сергей, — сказал я. — Не расскажешь о том, что с тобой приключилось? Хотя бы пару слов.

— Пару слов, говоришь? — откликнулся мой собеседник. — Отчего не рассказать…

***

«Меня зовут Сергей. Я... — могильщик. Не в том смысле, что я закапываю трупы. А в том, что я остался, чтобы помнить о том, что умерло. Мой мир, старый, грязный, несправедливый мир Земли, умер не со взрывом. Он «просто перестал быть собой»[1] . Телефонная связь сдохла, банкоматы плевались чужими деньгами — «и́мпами», а люди на улицах, включая мою сестру Лену, блестели глазами: «Это же по-настоящему! Войны не будет...» Они не понимали, что война уже закончилась. Капитуляцией.

Я нашёл только маму. В квартире стоял «липкий отвратительный запах мертвечины». Похоронил её на пустом берегу — один, без священников, без слов. Похоронил и старый мир вместе с ней. А потом пошёл воевать. Думал, что враг — это те, кто прилетел на синих кораблях. Ангелы с леденящим разумом и Глашатаи, после которых бойцы «вяло и безвольно» заходили в их пасть. Я был готов к войне с демонами. Но демонов не было. Был конвейер.

Сначала я думал, что нас просто завоёвывают. Потом — что уничтожают. На самом деле нас оптимизировали. Подполковника Кузнецова, того, кто пытался атаковать, они не убили. Посадили в «жизнеобеспечивающее кресло» с трубками, которые «змеились по телу», и объяснили, что его «энергия может быть использована наилучшим образом во благо человечества». В этом — вся их суть. Они не злые. Они — эффективные. Человек для них — либо полезный элемент системы, либо сырьё. Третьего не дано.

Моим личным «оптимизатором» стал он. Экзекутор. Сначала — Стив, потом — Элиз. Существо, которое «никогда ещё не был настолько омерзителен сам себе». Я выстрелил в него на озере, когда «мир стал чётче и ярче». Попал. А потом он, раненый, опьянённый, вломился в мой разум. «Он сосал мою кровь! Он...» Это сложно объяснить. Это было изнасилование. Не тела — приватности. Мыслей. После этого я стал его «курируемым». Его игрушкой.

Он отмыл меня, вылечил, стёр шрамы, сделал «пацанскую морду». Искренне пытался «подружиться». Вёз показывать зверя, кварга, обнимал его, радовался. А я смотрел и требовал: «Отпусти его». Я видел не красоту, а ещё одно существо, лишённое воли перед всемогущим хозяином. Он не понимал, что дружбы не бывает, когда один может в любой момент разобрать другого на молекулы. Его «забота» была худшим видом плена.

Чтобы не сойти с ума, я начал изучать систему изнутри. Работал в их мастерских, «ящик с инструментами оказался чуть ли не передвижной лабораторией». Я искал слабые места. В их запретах, в системе «коммов», в их чопорности без рукопожатий. Я спрашивал у Стива-Элиз: «Не боишься врага пускать на полигон... А если я там сделаю диверсию?»

В ответ слышал смесь угрозы и детской пропаганды: «Ты же не идиот? Мы не завоеватели, а ты не враг». 

Они действительно в это верят. Они — фанатики эффективного рая. А что такое их рай, я увидел на примере Лены. Моей сестры, которая светилась в новом платье на экране и говорила: «Серёженька, как я рада. Спасибо Кину, он тебя нашёл!» Она была уже в глубокой иллюзии. Ей подарили копию нашей комнаты, праздник, парня-шутника Стасика. «Сказка продолжалась», — думала она. Пока сказку не оборвала чугунная сковородка в руках сумасшедшей старухи Натальванны. И тут система показала своё истинное лицо. Не злое — технологичное.

Кин, лечитель, примчался. Его первая мысль — не о Лене. «Обе руки сунул под кофточку, провел по животу: ребенок в порядке». Лена стала «носительницей». Её заморозили, потому что лечить мозг — долго и нерентабельно. «Есть травмы, которые не восстановить без тесной коррекции биополем самой личности». 

А личность Лены системе была не нужна. Нужен был ребёнок. Натальванну, «чёрного» (умышленного убийцу), судили два дознавателя. Вердикт: «Жизнь данной особи бессмысленна для общества и даже вредна». Кин «положил руку убийце на лоб, вызвал обратной регенерацией обширный разрыв крупных сосудов мозга и тут же сбросил тело в ковш» конвертора. Поклонился комиссии. Всё чинно. Это был не акт злобы. Это была утилизация брака. Так система защищает свой рай — стерильно уничтожая всё, что не вписывается в алгоритм.

Именно тогда я понял главное. Их сила — не в кораблях или скане. Их сила — в умении создать свою правду. В умении убедить, что это — благо. Что смерть от лечителя — это «помощь», которую «дедушка сам хотел», как сказал мне мальчишка-кочевник Айарах. Что быть перемолотым в конверторе — логичный финал для «брака». Что служить вечному двигателю Империи — высшее счастье.

И самый жуткий пример этого — сама Элиз. Я видел её слом. После всего, с ней сделали то же, что она делала с другими. Её, как щенка, пытал регент Крис, пока она не «умерла в ещё живом теле». Потом Джи, их император, использовал её как подопытную крысу, женил на арне, заставил съесть плаценту. Он создал идеальную жертву, а потом дал ей в руки нож и назвал это «свободой воли». И она пошла казнить Кина. Не потому что хотела, а потому что «Ты — рука закона. Ты пойдешь и сделаешь то, что должно». 

И она делала. А потом Джи приходил к ней, плачущей в углу, и «утешал»: «Кто-то должен это делать. А ты для такой работы подходишь... Ты просто дала себе волю». Он не тиран. Он — инженер душ. Он создаёт боль, а потом продаёт анальгин, называя это любовью. Элиз, эта всесильная тварь, — самое жалкое существо, которое я видел. Потому что она любит своего тюремщика и жаждет его одобрения.

Так что же делать? Взрывать? Я не Ристел. Я не гений, который в пещере может собрать «Бо-бо», чтобы «кое-кому стало о-о-очень бо-бо!». Хотя я понимаю его. Он — «изгой даже среди изгоев», и его месть — чистая, холодная инженерия. Ненависть без слёз. Завидная ясность. Сдаться? Как те, кого я встретил в Хине? Там бывший мебельщик радовался, что жена теперь от него не зависит, и вещал: «А ты сам убивал только для того, чтобы твой вождь получил больше власти и больше денег! А в Империи люди живут, как хотят сами». 

Они переварили свою трагедию. Стали довольными потребителями в парке с голубой статуей Джи и надписью: «Император Джи. Вечно живой бог всегда рад тебе». 

Нет. Я не могу. У меня в кармане до сих пор лежит розовый заяц Лены. Артефакт мёртвого мира.

Или может, как кочевница Жемайя? Принять их мир как данность, как ландшафт? «Смерть — это часть жизни», — говорит она. И живёт. Трудится, растит сына. Она не борется и не восторгается. Она — здоровая клетка в больном организме. Но когда я сказал ей: «Ту с Земли, вы недавно её захватили», она лишь спросила: «А ты откуда такой противник ажлисс?» У неё своя правда. У меня — своя. Моя правда — это шрам, который они стёрли. Это память о запахе в квартире. Это ярость.

Поэтому мой вывод прост. Я не герой. Я — сбой. Неисправимая ошибка в их программе. Щепка, которую не перемолол конвертор. И мой план — не победить. Их не победить взрывом. Их можно только перестать кормить. Своей энергией, своим согласием, своей жизнью как ресурсом.

Я буду этим сбоем. Каждый мой день, в котором нет благодарности «благодетелям». Каждая моя мысль, в которой они — не боги, а патологические инженеры. Каждое моё воспоминание о маме, о старой, дурацкой, живой Земле. Это уже акт саботажа. Они всё могут отнять. Тело омолодить, память стереть, личность пересобрать. Но они не могут заставить меня принять их рай. Не могут сделать так, чтобы я захотел в нём жить. В этом — мой последний, никому не нужный рубеж обороны.

Я не один. Где-то Ристел точит свой зуб. Вроаррист прячет чью-то скопированную жизнь. Даже эта сумасшедшая Натальванна своим ударом сковородки нанесла системе больший урон, чем весь отряд Кузнецова — она доказала, что иррациональное человеческое безумие не вписывается ни в какие протоколы. Мы — сеть тихих, невидимых сбоев. Мы не армия. Мы — раковая опухоль в их бессмертном теле. И мы будем тихо, упрямо расти.

А если однажды они всё же найдут способ меня «оптимизировать», стереть это последнее «нет»... У меня есть запасной план. Они превратили всё в ресурс. Смерть — в сырьё для вечности. Сопротивление — в энергию для своих машин. Но они не понимают жеста, который не несёт им пользы. Абсолютного, бессмысленного уничтожения, которое нельзя конвертировать. Они не могут использовать мой окончательный отказ быть. Это мой последний выстрел. Не в Джи. В самое сердце их логики.

Я — Сергей. Могильщик по призванию. И пока я жив, я буду помнить. А значит — буду сбоем.»

***

Сергей замолчал и спрятался где-то в дальнем уголке моего сознания. Не ушел. Он из меня еще долго не уйдет. И да, не принимайте всерьез того, что только что рассказал вам Сергей. В романе он проходит все стадии сопротивления Империи. Они похожи по накалу и траектории на стадии принятия неизбежного. Ну, вы знаете... гнев, отрицание, принятие и смирение. Вот так все было и у Сергея. Стадия активного сопротивления Империи сменилась стремлением исчезнуть из её поля зрения, чтобы сохранить свободу воли, оружие и способность действовать в будущем. Затем его оружием стал отказ быть учтённым, контролируемым и согласным. А все закончилось обычной борьбой за личное человеческое счастье и автономию в условиях всеобъемлющей имперской системы. Сергей не разрушает эту систему, но, и на это также надо иметь смелость, не становится её винтиком. Он просто находит в ней трещину и строит в ней свою жизнь.

А теперь мне надо сказать что-то о прочитанном романе в целом. Это ведь рецензия. В рецензиях ведь так положено?

Ничего личного. Просто эффективность

Мир, описанный романе «Смерть Экзекутора», этот искусственный рай, он не злой. Он пустой. Он перемалывает жизни с абсолютной, бездушной эффективностью.

Роман не отпускает — потому что после всех космических битв и личных драм самый страшный вопрос оказывается не «кто победит?», а «как жить?». Как жить, если твоя боль не нужна миру? Как жить, если твой враг оказался такой же жертвой? Как жить, если твой рай — для кого-то ад, а твоя свобода — для кого-то невыносимая скука? 

А потом добавляются ещё более острые вопросы: Можно ли любить того, кто является орудием твоего порабощения? Является ли убийство собственного ребёнка актом милосердия или высшим эгоизмом? И где грань между слиянием душ и взаимным уничтожением? 

Роман-погружение

Роман не даёт ответов. Он, как сканер экзекутора, только высвечивает «старые дыры» в душах героев — и, поневоле, в душе читателя. И заставляет смотреть в них, раз за разом возвращаясь к вопросу: 

А что, если этот искусственный, тоскливый, безупречно работающий мир — и есть наше возможное будущее?

И где в нём место для тебя — мстителя, созерцателя, творца, подпольщика, безумной матери или просто живого человека, который хочет, чтобы его руку держали не для того, чтобы забрать энергию, не для того, чтобы нанести удар сковородкой, не для того, чтобы бросить в конвертор, и не для того, чтобы перерезать горло в акте запоздалой нежности, а просто так, потому что он рядом?

«Смерть Экзекутора» — это роман, который не читают. В него погружаются как в холодную, темную воду, и вынырнув, ещё долго не могут отдышаться и согреться. Потому что он касается самого страшного — одиночества, запертого в совершенной, вечной клетке.

_____________________________

[1] - цитаты из романа взяты в кавычки и выделены курсивом.