Рецензия на роман «Пасифик»
1. Приглашение в кроличью нору
Да, сходите в Цирк, Хаген! (С)
Ох, ах и черт побери.
Я всё же дочитала Пасифик.
Насколько я хотела узнать, чем же всё закончится (хотя рефрен возвращения намекал на это сквозь всю книгу), настолько же я не хотела, чтобы этот кошмар прекращался. Не в последнюю очередь потому, что выныривать из такого рода кошмаров сложно и... неинтересно, скажем прямо. Мне Территория экзистенциально роднее любых Институтов, хотя и там я могу справляться. Но возвращение произошло. Теперь кошмар нужно разобрать. Не по кусочкам, это было бы слишком жестоко, но хотя бы послойно. А слоев там этих... Мама дорогая.
Кстати, какие чувства вы испытываете к вашей маме? А к папе? К кому они сильнее? Как дела с братьями и сестрами? Лично у меня чувства сильнее всего к матери. Если не задумываться. А задумаешься или, уж тем более, перестанешь думать, — и сразу дурновато и какой-то гул в ушах. Все мы родом из детства, пока не решаем вырасти. А когда решаем, оказывается, что рация не работает. Как хорошо, что рядом всегда есть доктор. Как плохо, что он даёт нам чужие имена.
Книга, конечно... Не книга. Уж простите, но тут у нас сейчас диктатура моего мнения. Это не литературное произведение в чистом смысле этого слова. Это эксперимент, на который, к тому же, читателя приглашают... завуалированно. И участвовать в нем приходится почти что в одиночку. Даже наблюдатель отходит в сторону. Даже лампа в кабинете почти не горит и кажется, что она сделана из сыра, и совершенно не хочется на неё смотреть.
И посмотреть-то почти что не получается. Всё время она... Где-то. На периферии зрения. За пеленой. За грязным стеклом. Так навязчиво лезет, ускользая. Что, если я попробую её поймать?
Потанцуем?
Вы уже понимаете, что это будет акт публичного обнажения? Нет, руки лучше держать при себе. В этот раз раздеваться будем духовно. Мы все здесь это практикуем, но теперь придется делать это осознанно и целенаправленно. Ах, автор, ах, милый шулер...
Вы любите искусство бурлеска? Эти прекрасные перья, эти тонкие каблуки... Для хорошего обнажения сначала нужно принарядиться. Текст предлагает нам, впрочем, совершенно иную эстетику и это очень точный выбор: даже перья и каблуки в приближении к Территории оказываются сапогами, иногда — с металлическими подковками. Так что гардероб ограничен: есть здесь тонкие галстуки и белые халаты, есть полевая форма в слое грязи и рвоты, есть кители с медалями и планочками... Да, такой я и возьму. Есть у меня слабость к красивой форме. А эти начищенные сапоги... И ни одного пятнышка... Ни одного. Нигде. Никто не найдёт и не увидит. Может быть, я даже не стану ничего снимать?.. И неважно, что не по размеру. Женщине такое только к лицу. Добавляет хрупкости. Есть в этом стиль, да, Пропаганда?
Однако ж, мы рановато перешли к беседам. Пока что у нас танцы. И главное тут — не запутаться в ногах. Неплохо ещё чувствовать партнёра, но, скажу по секрету, даже когда на тебе слишком большой китель и слишком тяжелые сапоги, партнёр, который умеет вести, решает эту часть проблемы. Так что... следите пока за ногами. В них тут тоже очень много интересного. Вот давайте хотя бы для начала их сосчитаем.
Сколько же ног у хозяина вечера?
2. Отвлечение на анатомию
Главное в танце — чувствовать партнёра.
И не запутаться в собственных ногах. (С)
Считать будем вместе. Мне тут и так достаточно было страшно одной.
Нога номер 1.
Итак, первая нога. Какая вежливая. Какая сдержанная, но какая... Какая чувственная. Эта нога — поэт, который не хочет спугнуть свой объект интереса. Который приглашает, а не требует. Он говорит, не повышая тона и не нагнетая истерики, но в глазах его мольба. Он изящно протягивает руку и выдыхает свои признания. Имя этому поэту — Стиль. Приглядимся к нему особенно внимательно: именно он поведет в нашем кошмарном вальсе по Территории.
Ах, какой же стиль у текста!.. Он прекрасен. Всю его прелесть понимаешь только под самый конец этого безумного танца, но поверьте мне на слово: стиль здесь — это инструмент, который исполняет свою функцию. Да так искусно, что мне пришлось прочитать десяток глав, прежде чем я осознала, что происходит.
Почувствовать-то я смогла сразу. Текст ведь ставит нас в очень оригинальную позицию. Он являет нам Юргена Хагена, главного (единственного?) героя этой книги как оголенную нервную систему. Он вывернут наизнанку, бессилен, напуган. Растерян. Выброшен в огромный темный мир, где дождь смывает со стен кислоту и человеческий пепел. Где у него нет никого, только Инженер в чемоданчике — и мы. И это создаёт не просто интимность, а эротизм. Эротизм предельной близости под флёром совместной агонии.
Сильный ход. Опасный. Небольшое отклонение — и читателю бы стало некомфортно. В конце концов, это вопрос личных границ. Неприятно, когда лезут в тебя (ах, автор, ах шулер!..), но и оказаться вдруг свидетелем настолько радикального обнажения — это тоже не просто. Текст спасает парадоксальная отстранённость: да, перед нами душа, но у нее почти нет тела.
Текст ведь выписан откровенно эстетски. Он заставляет любоваться всем и чувствовать всё. Запахи, звуки, вибрации пола под ногами. И всё же он не давит своей плотью, нет. Нам передается чувство до или после события, а не действие во время. Нам дана обнаженная душа и приглашение к ней прикоснуться.
Рискованно, но как привлекательно. Не правда ли? И именно на это работает отказ от телесности. Нам не демонстрируют чужой, плотный мир, который создал бы оппозицию "я — они". Нам дарят доступ к ощущениям от него. От этого намного сложнее отстраниться. Более того, читатель рискует выйти из наблюдения в проживание, что и случилось со мной.
Я для себя этот стиль обозначила "хрупкий лёд": текст касается самым кончиком пальцев, прося понять его боль. Близость к нему — не слом льда, но дыхание на острую кромку. Выдох — и капля талой воды стекает по нижней губе, сбегает на подбородок. Холод перчатки — на его или на моей щеке? Хочется отвернуться или отдернуться. И узнать, что дальше.
Психика Юргена, дробящаяся, затянутая туманом, вывернута перед нами наизнанку. Мы с ним близки, как психотерапевт с распростертым на кушетке клиентом. Как врач — с загрязненной раной. Как исповедник — с запятнанным грешником, которым Юрген себя часто ощущает, хотя не помнит, что такое "бог". И Юрген, одинокий и измученный, хочет этой близости. Он одинок, он мечтает поговорить с Инженером, он хочет домой, читай: он хочет быть узнан, признан и принят в безопасной обстановке. Но нет ни дома, ни Инженера. Только читатель, тайный свидетель агонии и метаморфоз. Тот, кто слышит каждый вдох и каждый стон. Кто чувствует холодную руку на лице Юргена и кто знает, как болит после удара.
Это тяжело психологически. Это откровенно затратно — читать такое, не строя стен между собой и текстом. Насколько сложно было создать эту конструкцию... это пусть расскажет автор.
А мы продолжим считать конечности.
Нога номер 2.
Эта нога танцует неохотно. Она видела слишком много чужих танцев. На ботинке чуть стёрлась подошва, а на брючине заметно старое пятно от кофе. Она способна заболтать любого — и именно в этом её цель на сегодняшний вечер. Имя ей — Литературная традиция. Пока оркестр разогревается, уделим ей пару минут. Потому что она сегодня устраивает настоящий маскарад.
Итак, представьте себе шпионский роман, выписанный в традициях нуара и Лавкрафта. В главной роли — Ёжик в тумане, который постоянно лезет в кроличью нору, пытаясь добраться до Зоны (да не Стругацких, а Тарковского), где Землемер якобы прячет от него Замок. А происходит всё на космическом корабле из романа "Пасынки Вселенной", где постоянно тянет чем-то похожим на повесть Громовой "В круге света" и ребята из "На Западном фронте без перемен" жуют свои пайки, смотрят на туман за окном и мечтают попасть домой.
А всё почему? Потому что хозяин вечера хочет поговорить о человечности, не отворачиваясь от того факта, что тема эта вечна, болезненна и трагична.
А ещё потому, что эта нога отчаянно пытается нас заболтать, отвлечь, задурить. Ведь — о боже мой! — у её владельца отрос хвост!
Вместо третьей ноги.
Ох уж этот хвост... Как влажно он блестит в свете ламп. Как он отказывается реагировать на первые звуки вальса. Зелёный хвост большой и очень любопытной ящерицы, которую, как по мне, стоило бы сдать на попечение Литературной традиции, чтобы та наконец отучила её терзать художников и поэтов. Вы узнали этот хвост? Это же... юнгианство!
Хвост увешан архетипами и психодрамами, за ним по паркету тянется влажный след психоанализа и то тут, то там сыпятся субличности. Весь вид его кричит о тайне. От него пахнет нюхательными солями и антисептиком. Как ваши отношения с мамой? А с папой? Боитесь ли вы лошадей?
Ах, я опять тороплюсь. Разговоры потом. Давайте лучше присмотримся к тем, с кем нам ещё танцевать.
3. Маски на человеческих лицах
— Танцуют все, — скомандовал Ульрих. — Группа, стройся! (С)
Что ж, поправив чужой китель на голых плечах, обратим наш взор на тех, кто составляет нам сегодня компанию. Я позволю себе не разбирать всех: иных не узнаю, других не могу вспомнить. Представлю лишь тех, с кем мне удалось сблизиться. Тут ведь такие господа... Загляденье. Словно сидишь на берегу озера и смотришь в его воды, рискуя превратиться в цветок.
Но какое же это озеро? Всего лишь бокал. Искрится, играет, отражает. Вы видите эти усталые глаза? Это Юрген. Черты его плывут, совсем не держатся. Сколько тебе лет, Юрген? Как тебя зовут? Он ничего не помнит. Он, представьте, шпион. Следит сам за собой — бесконечно и безнадежно. Хороший человек, который боится узнать. Потому что, узнав, теряешь часть себя. А не узнав, обречён вечно ходить кругами. Вот такой выбор. Вот такое вечно возвращение. Знаете, к слову, что меня удивляет в нем с самого начала нашего знакомства? Что у него нет собаки. Нет, право же странно. С другой стороны, он сам неплохо научился лаять... Я предложила бы не трогать его этим вечером: у него в голове своя музыка. И он совсем не умеет вести.
Там, дальше, за столиком — что за мужчина, что за красавец! — сияя лоском и взглядом сидит Ранге. Да, мы с ним уже встречали раньше, он из Пропаганды. Он пьёт изящно, он смеется уместно, но не с вами, он думает быстро, он видит будущее. Готова спорить, его соседи за столиком сегодня наговорят на целый донос. О, он хорош как танцор: вы даже не заметите, как именно он ведёт, не вспомните, где вы научились выделывать такие фигуры. Вы получите удовольствие — на краткой дистанции. И, уж конечно, ваша пара запомнится всем. Танцуйте, но танец или два. И не вздумайте упиваться с ним: можно остаться в больших дураках. Говорят, он умеет оборачиваться белкой, но это, конечно, враки.
Что за красавица там смеется? А, это Тоте. Роскошная, правда? Бессовестно соблазнительная, зовущая не просто к танцу, но и к продолжению. Я про себя прозвала её Лагуз: кем ты ни будь, этот поток тебя найдет и захлестнет. Я даже не стану предостерегать вас: никто здесь не устоял бы. Сомнение в моем голосе? И правда, я ей не верю. Держусь как можно дальше. Впрочем, когда она смеется, глядя на горящих людей, я понимаю её лучше. Там она хотя бы настоящая. А здесь и сейчас... Да что я вам объясняю, я же вижу, что вы уже навострились. Нет, ну её к черту, эту вашу плодородную блондинку. Давайте лучше о приятном.
Видите, с кем она говорит? Да поднимите вы взгляд, ну ведь взрослые люди! Да, тот. С холодными глазами и высоким лбом. Вот он мне нравится. Нет, и он, конечно, отчасти слаб перед Тоте, но как его винить? Я её, может, и не люблю, но не уважать не могу. К тому же, говоря прямо, они сотрудничают. Справедливо. Её сила и мертвого поднимет. А вот вы даже взгляд всё поднять не можете, а-я-яй! Посмотрите, посмотрите на доктора Кальта. Сколько скрытой силы, а? Нет, он ниже, чем кажется. Сильнее, чем вы думаете. Представьте, он мечтает о детях. И что, что кажется стерильным внутри и снаружи? Продолжать себя можно очень по-разному. И вообще, эта стерильность вселяет покой. Всё рядом с ним ясно, всё чётко. Никакой грязи и пошлости. Странно лишь, что он любит цветы, не так ли?
Вон, от стены, где столпились чины помладше, на него бросает взгляды блондин. Ещё один выставочный образец на нашем вечере: высокий, стройный, а какие глаза! Смотрите, вы видите, у него тоже медалька на груди? И ещё, и ещё! Ах, какой он... Гордость нации. Гордость для всякого отца. Ведь правда? Почти что. Его зовут Франц. Вы знаете, мне он ближе всех здесь. Хочется, наконец, обнять его и поцеловать в этот гладкий мраморный лоб. Стало бы ему легче от этого знания? Едва ли. Он ведь глаз не отрывает от Кальта — не просто посматривает. Как жаль его, черт возьми. Как же жаль. Я бы протанцевала с ним хоть весь вечер, но этот прекрасный дурак слишком занят, чтобы позволить себе немного радости.
Ах, да что же там... Посмотрите только, Юрген обронил фотографию. Нет, не знаю, кто тут остальные, только этих двоих узнаю. Да, вот этого, мерзкого, с крысиным лицом, и высокого, в белом. Первый — это Мориц. Совершенно отвратительный тип, но знаете, умеет выживать там, где не выдерживают остальные. Ох, и дурные у него отношения с Францем... Вы ведь видите сами, на что похож этот Мориц. Некрасивый, грязный, а уж словарь у него... И молчать не умеет совершенно. Всё время пытается ткнуть — и ведь попадает, сволочь! Всё время что-то оголяет. С ним, кстати, танцевать весело. А что вас удивляет? Думаете, если он чесноком провонял, так танцевать разучился? Ничего не разучился. И любит даже. Где-нибудь на ярмарке, да под пиво... Но вы не подумайте, нет. Я, конечно, все ещё выбираю Франца. Хотя, в отличие от него, Мориц мечтает летать. Свобода. У него есть свобода, друг мой.
Второй с фотографии мне посимпатичнее... Хороший мальчик. Ну, солдат. Так и что, что солдат? Думаете, мальчиком перестал быть? Нет конечно. Да он и солдатом-то быть не хотел. Все пошли — и он пошёл. Вы думаете, он понимал, что происходит? И я думаю, что понимал. Но поверить... видите ли, поверить — это другое. Поверить, принять, узнать... Он, впрочем, прекрасно танцует. Главное, не задевать его локтем. Нельзя, чтобы его отвлекали от ритма, мелодии, женщины. Слишком он плохо ладит с реальностью. Он очень хороший мальчик. Но таких детей всё время предают.
Что вы хмуритесь, друг мой? Вам маловато женщин на этом приеме? Так это же совершенно неважно. Вы посмотрите внимательнее, друг. Здесь же и мужчин маловато. Здесь вообще только ты, Юрген.
4. Ах, кружите меня, кружите!..
Мысль — это радиоволна, я могу принять её без рации, напрямую… (с)
Ну, что же, оркестр, наконец, разогрелся, сыгрался и раззадорился. Начнем и мы. С пятки на носок — и-и-и!..
...и был дождь. А может быть, снег. А может быть, только гадкая жёлтая Луна, почему-то носящая на своем челе три вертикальные морщины. Луне было много лет: она видела прошлое, настоящее, будущее, видела вечное возвращение, повторяющееся веками. Да, была Луна. Была Территория — в её существовании я не сомневаюсь. И был Юрген Хаген — потому что если допустить, что его нет, то кого же мы наблюдаем вскрытым без анестезии? Ну, разве что себя (ах, автор...).
Впрочем, как же так вышло, что нет здесь никого и ничего, кроме препарированной души? Что за история разворачивается здесь перед нами?
Сначала я думала, что перед нами художественно изложенная проработка какой-то глубоко подавленной травмы, которую человек отказывается в полной мере осознать и отпустить, но постепенно все же двигается к принятию и началу усвоения здоровых стратегий. И вся первая часть читалась для меня именно так: словно спуск в кошмар, в источник боли, который год за годом прикрывали где фанерой, а где бронированной стеной. Это был чистый поток эмоций, и эмоций тяжёлых, выматывающих.
Но, как ни странно — мы делаем поворот в нашем вальсе — почти с самого начала второй части мне стало казаться, что это всё же история взросления. Экзистенциального созревания. Один сюжет не противоречит другому: освобождение от травмы или хотя бы взгляд на нее уже провоцирует взросление. Проблема лишь в том, что Хаген хочет вернуться. А куда ты вернёшься, если психическое время застряло? Вечные 5.45 на часах. Вечное возвращение.
Моя следующая гипотеза: поиск бога. Шаг наш становится шире. Поиск бога как символа смысла и надежды, а не как личности на небесах, куда Юргену, конечно, очень хочется, но куда не пробиться. Поиск бога как возможности. Возможности выхода. Потому что Пасифика нет. Конечно же, его нет.
И тогда я решила, что это смерть. Последний бред смешавшего всё в одно мозга. И нет вообще ничего.
Нет Кальта, Луны, Инженера.
Настоящий ужас же в том, что в какой-то момент больше нет и Хагена.
Скажи "прощай", скажи "до свидания" (с).
Скажи, "я вернулся" и признайся, что, к сожалению, ты и не уходил.
…Посмотрите, мы закружились до того, что забрались на балкон. Сказать по правде, очень сложно вальсировать в моем наряде. Все время норовит сползти и оголить слишком много. Отвлечемся, посмотрим на рисунок движущихся пар сверху. Что же там происходит? Чем прикидываются все эти люди, эти тени, эти маски? Архетипы, пустые для наполнения смыслом?
Они строятся в очень изящный и безумно сложный узор. Исторический роман о шпионах с кисточками и рюшечками производства Аненербе? Нет, киберпанк в духе мистического реализма.
Если мы отложим в сторону попытки раздеть всех этих прекрасных, прекрасных людей с животным оскалом и просто дадим им играть, то останемся вот с чем.
Есть мир, в котором случился... ну, скажем, локальный конец света.
(Wollt ihr den totalen Krieg? (С))
Он происходил раз за разом, пока не сформировалась Территория: отравленная полоса земли, где нет ничего, кроме призрака прожитых кошмаров. Там болит сама реальность, поэтому любая манипуляция там вызывает противодействие в виде отклика этих самых кошмаров. Территория действует на людей вокруг, пробуждая в их психике ложную память, и мешая им плодиться естественным путем. Грехи отцов.
Есть доктор Кальт, мечтающий подарить миру нового человека, свободного от воздействий Территории, а значит, способного размножаться. Ему удается великолепный Франц — прекрасный, верный старший сын, порочный лишь в том, что он не имеет способности к развитию. К размножению. Кальт и сам поражен этим недугом: он обречён воспроизводить себя раз за разом. Зная это, но не будучи способным понять, где именно поломка, он ищет новый материал для обработки. И находит Хагена, в которого вкладывается настолько, что может простить ему все. Не простить... Учесть, но не позволить этому влиять на работу. Он жертвует даже Францем, бедным милым Францем, верным Кальту до смерти и дальше. Только ради того, чтобы сделать Юргена новым Францем, поправ все надежды на выход из круга.
Скажи "прощай", скажи "до свидания" (С)
Ах да, а как же Пасифик?
Морковка перед маленьким грустным осликом. Осликом, который очень хочет вернуться домой.
Вы обратили внимание, как приглушили свет?
Наши смыслы сплетаются в неприличные фигуры на белых листах нашей психики. Узнаете эти фигуры?
5. Тени на стене и крапленые карты
Театр теней и зефирные замки.
Наш бедный Райх осаждён с двух сторон, как и ваша голова.
Бу-бу, гу-гу! Покажите палец,
и он отбросит рогатую тень вышиною с гору. (С)
Ну, конечно же, это руны. Что, вам никогда не гадали? Имейте в виду, руны — это глаголы, наделённые определенной валентностью. Я сама до этого догадалась. Присядем к Ранге? Не удивлюсь, впрочем, если он гадает на бобах, пока остальные играют в крапленые карты.
Весь этот подлунный мир размечен символами и пропитан мистикой. Здесь сбито всё: ничто не имеет смысла в моменте, но всё связано в процессе. Так работает память. Хотите разложить пасьянс? Может быть, вы сможете себя разгадать. Беда лишь в том, что карт слишком мало, да и те нарисованы психопатом. Есть руны, но и эти символы здесь получили новое содержание, лишь отчасти связанное со старым.
А знаете, что хуже всего? Здесь все ещё есть песни. И эти песни звучат старой надеждой, болью, бредом. Есть даже Вайнахтсманн. И его подарки не нужно брать голыми руками.
Давайте выпьем за то, чтобы он нас обошел стороной. И уберите свою вонючую сигарету. Здесь все уже давно перешли на электронные. У вас нет? Экий вы пережиток. Спросите у официантки.
И вообще, берите пример с доктора Кальта. Вы видели, сколько в нем электроники? Он же весь ею нашпигован. Да что вы говорите, Ранге? Метает молнии и управляет временем? Последние разработки, смотри-ка... Нет, ей-богу, всё это имеет хоть какой-то смысл только в перспективе, в движении. Ниндзя с колодой Таро, ты посмотри. С таким багажом должно быть хорошо выживать под Верденом. Если, конечно, он снова захочет вернуться.
Что, нет электронных сигарет? Ну, пойдёмте выйдем. Постою с вами, покурите спокойно. Ах, какой воздух... Какая Луна! Нравится вам здесь Луна, друг мой? Мне — нет. И эти поломанные созвездия мне не нравятся. Знаете, на что все они похожи? На лампу в операционной. Висит. Светит. Вам не страшно, милый? Милый, милый Хаген. Тебе хотя бы больно? Говорят, мозг не имеет болевых рецепторов. Но всё-таки это должно быть больно, Хаген. Очень, очень больно, милый Франц.
Давайте зайдём внутрь. Эта Луна меня тревожит.
Черт, да найдите вы себе электронные сигареты, ну не двадцатый же век на дворе!
6. С кем же я танцую?
Каждый больной мечтает вскрыть своего врача. У вас умелые руки, мой лидер. Ни в чём себе не отказывайте. Лично я поступаю именно так. (С)
Подождите, я отойду умыться. И, наверное, переодеться: теперь уже чужой китель не к месту. Хотя как сияют медали, как сияют... Черт знает что, а не вечер, вам не кажется? Кажется? Это хорошо. Попробуйте расслабиться и подышать. Чувствуете, дышать совершенно невозможно? Дождь. Дождь и анестетик. Пластиковая трава и бензин. Всё то ли горит, то ли тонет. И шумно. Боже мой, как же здесь шумно. Нужно быть особенным человеком, чтобы здесь выжить. Я надеюсь, что я не из таких.
Мне вообще здесь сначала было плохо. Было тошно. Дурнота, гипнотическая дурнота. Потом я разозлилась. Я стала жадной и злой. Я захотела понять. Понять не получилось, только принять. И лишь после этого меня чуть отпустило. Нет, я, конечно, плакала вместо Кальта над проклятым упрямым Францем. И очень тоскую по бедному Юргену, всё же вернувшемуся домой (какая горькая ирония!). Мне было сложно идти через этот мир и я ощущаю теперь боль потери, хотя кажется, что правильнее было бы чувствовать радость обогащения (автор-автор, сами вы уже знаете, что вы шулер!).
Вот и теперь, прощаясь с этим притягательным миром, я всё же не понимаю, с кем прощаюсь. Вы представляете себе такое? С кем я танцевала, если здесь толком никого нет? Если все это было бессознательным падением внутрь черного зеркала, которое мне подставлял бедный Хаген? Ах, бедный Хаген... Может быть, когда стрелки сдвинутся, ты всё же вернёшься домой. До тех пор, возвращайся ко мне, если можешь.
Ты умеешь танцевать вальс в одиночку? Может быть, это несложно.
Мы можем попробовать.
Когда тебе захочется домой,
Не забывай, что дома нет
И что
В уютной полутьме,
В тиши, в тепле
Никто тебя не ждёт.
Что мир наш мал.
Что голоса молчат -
И не со зла:
Их нет.
Есть ты. Есть я.
Есть солнца мёртвых свет.
Есть тишина
И сбитая мишень -
Не точностью,
но криком в пустоте.
Когда тебе захочется домой,
Сумей же наконец прийти ко мне.