Рецензия на роман «Печать Мары: Стрела Книга III»

Кто из вас хотел мрачного славянского фэнтези? У меня есть для вас кое-что. В третьей «Печати Мары» с первых страниц ощущается та самая густая, тяжелая атмосфера Смуты, хотя на дворе уже 1670 год и формально это время Алексея Михайловича. Но авторы, Дарья и Алексей Домбровские, очень точно уловили ощущение надвигающегося разлома. Это не лубочная Русь с пряниками, а место, где история пахнет гарью, сырой землей и старым железом. Текст плотный, насыщенный архаизмами вроде «ясак», «поруб» или «зелейник», но они не торчат из повествования, как инородные тела, а вплетены в ткань языка довольно органично.

Сюжет разбивается на несколько линий, и, пожалуй, самой фактурной выглядит линия Николки Силина в Темникове. Здесь очень хорошо показан быт осажденной крепости — не героический, а бестолковый и пугающе реалистичный. Пьяный воевода Челищев, прячущийся в тереме, и Силин, который вместо пафосных речей занимается тем, что чинит прицел у старого тюфяка, подбирая деревянные клинья вместе с купцом Завалишиным. Эта деталь с пристрелкой пушки по пугалу «Машке» в огороде — отличная находка, заземляющая повествование. Она делает последующие события еще страшнее на контрасте.

Осада Темникова показана не через звон мечей, а через психологический надлом. Сцена выхода Алены Арзамасской — одна из самых сильных в тексте. Это вам не фэнтезийная магия с молниями, а, скорее, магия слова. То, как ее песня на эрзянском языке ломает волю защитников, заставляя их бросать оружие и вспоминать дом, прописано жутковато и достоверно. 

Это та самая «прелесть», о которой предупреждали в старину. Предательство стрельцов, массовое целование креста атаману — всё это происходит буднично, под гипнозом момента. И Силин до конца остается верен себе, отказываясь присягать «ворам», и его диалог с атаманом Федькой Сидоровым лишен театральщины. Просто усталость человека, который выбрал свой путь.

Параллельно развивается линия Насти и Вельмата, и здесь жанр кренится в сторону темного выживания с элементами этно-хоррора. Сцена в лесу, когда Настя зашивает рану Вельмату, используя ритмичный речитатив, показывает, как героиня меняется. В ней просыпается что-то древнее, чужое, полученное, видимо, от той самой старухи в начале. 

Это уже не просто дочь сына боярского, а кто-то, способный заставить лошадь лечь, чтобы погрузить раненого, или хладнокровно убить преследователя. Деталь с головой в седельной сумке, которую Настя находит, ища что-то теплое, работает как ведро ледяной воды — никакой романтики лесных скитаний. Их путь к священной поляне (моляне) на Пургасовом городище обещает еще большее погружение в языческую мистику, которая здесь подается без прикрас.

Еще одна линия — московская, с литвином Василем — работает на контрасте. После грязи Темникова и лесных дебрей мы попадаем в мир интриг, латыни и шелковых простыней. Роман Василя с леди Гамильтон (женой Артамона Матвеева) выглядит как пир во время чумы. Они цитируют Вергилия и Коперника, прячутся в потайных комнатах, но ощущение опасности здесь не меньше, чем на крепостной стене. 

Арест Василя подьячим Тайного приказа Семеном Никитиным, который происходит почти по-домашнему, без лишнего шума, ставит жирную точку в его спокойной жизни. Фраза «Insperata accidunt magis saepe...» звучит как приговор не только ему, но и всей той хрупкой, немного европейской жизни, которую он пытался вести в Москве.

Что выделяет этот текст на фоне многих других в жанре «славянского фэнтези», так это отсутствие четкого деления на черное и белое. Разинцы здесь — не благородные разбойники, но и царские воеводы — не образцы добродетели. Есть стихия бунта, жестокая и беспощадная, и есть люди, попавшие в ее жернова. Мистика (Мара, шепот в подземелье, видения Моская о «печати смерти» на Силине) не перекрывает историческую основу, а скорее дополняет её, объясняя иррациональную жестокость происходящего.

Из шероховатостей можно отметить некоторую перегруженность текста деталями в моменты действия — иногда описание того, как именно заряжают пушку или как устроен потайной ход, слегка тормозит динамику. Авторский стиль неспешен, обстоятелен. Чувствуется, что писатели глубоко погружены в материал, знают топографию старой Москвы и особенности быта XVII века.

Что можно сказать в итоге. Книга получается мрачной, взрослой и довольно умной. Это история о людях, которые пытаются сохранить себя — или свою душу, или хотя бы жизнь — когда привычный мир летит в тартарары под трубный рев атаманского рога и шепот древних богов.