Рецензия на роман «Дело о демонах высших сфер»
Сегодня мы поговорим о книге, которая относится к тому редкому и драгоценному подвиду фэнтези/фантастики, где магия – это не представление с огненными шарами, а дух. Она шепчет скрипом перьев по пергаменту. Её демоны обитают не в преисподней, а в коридорах власти.
Роман «Дело о демонах высших сфер» – увлекательный гибрид детективного нуара, бюрократической сатиры и фэнтези, где мистическое переплетено с бытовым настолько тесно, что порой невозможно понять, где заканчивается реальность и начинается морок. Это история о человеке, который попытался навести порядок в месте, где хаос занимает место государственной религии, и о цене, которую приходится платить за такую дерзость. Это путешествие через Мёртвую пустыню в полуденный зной, где каждый шаг даётся с боем, где горизонт дрожит от марева, а тень, способная спасти от теплового удара, оказывается иллюзией или ловушкой.
Автор цикла «Та-Билан» выделяет в нём собственно «Путешествия», где герои следуют по зову своей судьбы, и «Делá», где доминирует детективная линия. Действие всех «дел» происходит между «Путешествием на запад», первой книгой цикла, на которую я уже писал рецензию-эссе, и «Путешествием на восток». Детективная линия как бы вложена в романы-странствия по миру Та-Билана.
И тут передо мной встаёт проблема. Я равнодушен к этой линии, самой по себе. Мне неинтересно, кто кого убил или ограбил, кто и как будет расследовать преступление. Сбор улик навевает на меня зевоту. В общем, детективы – не мой жанр, а инспекторы и сыщики – совсем не мои герои.
Но если жанр не любишь, избегаешь, а роман заявляется именно как детектив, как можно писать на него рецензию?
Можно и нужно – если это роман Любови Фёдоровой. Она владеет удивительным искусством вовлекать в свои книги даже таких, как я, страшно далёких от их жанра.
Как же ей это удаётся?
Роман-лабиринт
«Дело о демонах высших сфер» – это роман-лабиринт. Его герои не только путешествуют по лабиринтам, но сама символика лабиринта пронизывает всю книгу. Её сюжетная структура напоминает многослойный пирог. На поверхности – расследование череды убийств инспекторов. Глубже – борьба за архив с компроматом. И в самой основе – семейная драма потомков арданских царей.
Поэтому определить жанровую принадлежность романа непросто. Он активно сопротивляется попыткам загнать его в рамки одного поджанра. Это гибридное произведение, которое использует инструменты разных направлений, чтобы создать уникальный эффект «фэнтезийного нуара».
Это, во-первых, «производственный» детектив. В отличие от классического, где ключевым является вопрос «кто убийца?», здесь в центре внимания сам процесс. Как работает полицейская префектура? Как оформляются документы? Как устроена иерархия? Автор уделяет огромное внимание канцелярии, логистике, бюджету и отчётности. Это детектив не о геройстве сыщиков, а о работе, где скучные бумаги значат больше, чем выстрелы. Но скучать не придётся.
Во-вторых, городское фэнтези, с одним нюансом: сам город выступает персонажем (об этом ниже). «Демоны» в названии романа – вовсе не злобные красноглазые твари с клыками и крыльями. Автор принципиально отказывается от магии как способа решения проблем. Если в книге что-то и кажется сверхъестественным, то в итоге оно всегда получает рациональное, приземлённое объяснение. Это «фэнтези без чудес», где единственное чудо – человеческая воля.
Далее, это нуар, но скорее не классический, а бюрократический. Бесконечные дожди, грязь, прокуренные кабинеты, коррупция, ощущение безысходности и одиночества. Однако, в отличие от американского детектива 1940-х годов, где главный герой – частный сыщик-одиночка, здесь главный герой представляет Государство. Это превращает нуар в административную драму. Политический аспект довлеет над криминальным: расследование убийства или кражи – лишь повод, чтобы обнажить механизмы власти, интриги высших чиновников и социальное расслоение города-порта.
Итак, я бы определил жанр этого романа как «производственно-бюрократический нуар с элементами социального фэнтези».
Автор играет с читателем: заманивает антуражем «фэнтезийного детектива», но на деле скармливает ему сложный роман-взросление чиновника, который по ходу дела понимает, что быть «честным», в его понимании, – задача почти невыполнимая в рамках сложившейся системы. Это литература, где читатель должен быть готов променять динамичную погоню за злодеем на долгий спор о полномочиях префектуры.
Город как персонаж
Если меня разбудят среди ночи, припрут к стенке, приставят нож к горлу и вежливо спросят, какое главное качество книг Любови Фёдоровой – но только одно! – я не стану размышлять ни мгновения.
Это главное качество – невероятная осязаемость мира. Фёдорова – самый «атмосферный» автор среди всех, кого я встречал в отечественной фантастике.
Провинция Ардан, где происходит действие романа, находится посреди треугольника силы между империей Тарген Тау Тарсис, архипелагом Ходжер и пиратскими островами адмирала Римерида. Это буферная зона, где сталкиваются экономические и военно-политические интересы. Контрабанда, страховые махинации, контроль над морскими путями – всё это подано не как декорация, а как двигатель сюжета.
Сам город Арденна, столица Ардана, – полноценный герой романа. Он построен буквально на костях истории, пропитан духом упадка и надеждой на перемены. Старые смыслы (архивы, тюрьмы, мавзолеи, градирни) наслаиваются друг на друга. Напускной официоз новой префектуры сталкивается с тысячелетними привычками местных жителей, которые боятся «Мирового Зла» из легенд, но не желают разбираться в коррупционных схемах.
Есть верхний город, где живут богатые купцы и чиновники; есть порт с его карантинами и складами; есть Болото – зыбкая граница между цивилизацией и дикой природой; и есть Солончаки – город мёртвых, где прошлое физически прорастает в настоящее через мавзолеи и пещеры. Эта вертикальная и горизонтальная ткань города отражает социальную иерархию. Чем ниже спускаешься (в подвалы префектуры, в пещеры, в порт), тем опаснее становится, тем меньше действуют имперские законы и тем больше власти у теневых фигур вроде адмирала Римерида или господина Химэ.
Для Арденны прошлое – это подземелья, где хранится память города. Автор показывает, что в мире Арденны правда – это не абстрактное понятие, а вполне осязаемые бумаги, запертые под наслоениями камня и земли. Правда – это то, чего боятся и хотят купить.
Город, живущий сезонными дождями, контрабандой и призраками, на деле оказывается местом, где люди отчаянно пытаются сохранить видимость старого образа жизни перед лицом новых имперских амбиций. Атмосфера Арденны – это смесь удушливой жары, запаха тины и дешёвого вина. Мы слышим шипение огромной змеи Бабушки, скрип пергамента, гул колоколов пожарной каланчи, разносящийся по туманной бухте. И всё это – вживую, по-настоящему.
Жара в Арденне больше, чем жара. Эта невидимая сила делает людей вялыми, раздражительными, склонными к мистификациям. Пыль, проникающая повсюду – в документы, в лёгкие, в еду – становится символом энтропии. Порядок, который пытается навести префект полиции Мем Имирин, постоянно размывается этой всепроникающей пылью.
Автор использует повторяющиеся образы раскалённых камней, сухого ветра из Мёртвой пустыни и липкой влажности болот, чтобы создать ощущение физического дискомфорта, который превращается в дискомфорт психологический. Тяжесть воздуха делает угрозу физически осязаемой. Когда в подвале префектуры находят скелет, это не кажется случайностью: в городе, где сама архитектура пропитана смертью (бывшие мавзолеи, тюрьмы, архивы), мертвецы – естественная часть интерьера. Здесь герои не носят белых перчаток, а сама почва, на которой стоит префектура, готова провалиться, стоит лишь слегка потянуть за ниточку.
Несмотря на всю свою мрачность (а может быть, благодаря ей), жизнь в Арденне полна иронии и сарказма. Когда бюрократический язык новой префектуры сталкивается с дикой реальностью Ардана, рождаются комические ситуации. Список запрещённых слов – как вам такое? Ничего не напоминает, совсем близкое, родное? И этот список постоянно дополняется всё новыми абсурдными пунктами. Например, запретом на вызов духов царя Апатая. Или возьмите сцену, где огромную змею усыпляют водкой, как пьяного дебошира. Эта ирония служит защитным механизмом: она позволяет автору и читателю дистанцироваться от ужасов происходящего (убийства, пытки, коррупция), не скатываясь в безысходный натурализм.
В начале книги появляется собака Чепуха, она глупая, но верная и бесстрашная. Казалось бы, ну собака и собака, что с неё взять? Я такую видел сам, когда гостил у автора. Но нет, автор видит больше. Рисует эту глупую собаку Чепуху такими красками, что её образ – всего лишь собаки! – становится важным и нужным фрагментом мозаики мира. Если бы не эта Чепуха, главный герой не встретил бы других героев, тоже важных. Пройдут годы, минуют тысячи страниц уже следующего романа, но когда в его финале на руках героя материализуется чёрный, зубастый щенок Чепухи, я тут же её вспоминаю: как же, как же, это та самая собака, которая бросилась на пещерного льва и прокусила руку здоровенному префекту! Фёдорова пишет так, что все её герои – люди, звери, травы, города, живые, мёртвые, любые – остаются перед взором навсегда.
Мем с человеческим лицом
Главный герой романа – Мем Имирин – перебрался в эту книгу из повести «Тыква», действие которой происходит в столице Таргена. Там он отличился физической силой, умом и сообразительностью, обрёл жену-аристократку, милость императора Аджаннара (нашего старого знакомого Александра Джела) и повышение по службе. Его направляют префектом, главой полиции, в Арденну, центр южной провинции Ардан, с недавних пор протектората Империи. Компанию Мему составляет другой наш хороший знакомый по первому «Путешествию» – кир Хагиннор Джел (Хапа), который ради Ардана оставил и Тарген, и собственный архипелаг Ходжер. Теперь кир Хагиннор арданский генерал-губернатор, представляет имперскую власть. Для Мема он начальник и наставник.
Мем – архетипический «варяг» в системе, обветшавшей, но вполне жизнеспособной в силу собственной инерции. Человек долга и порядка, он сталкивается с реальностью, где долг не имеет чётких критериев, а порядок – фикция. Мем пытается перестроить чужой монастырь по собственным лекалам, не до конца понимая, что монастырь этот стоит на зыбучих песках.
В отличие от Джела, Мема отнюдь не «сверхчеловек». Он устаёт. Он потеет. Он ошибается. Его рука, прокушенная Чепухой, болит и гноится, напоминая о том, что он плоть от плоти этого грешного мира, а не прокачанный на далёкой планете «небесный посланник». Его отношения с женой, кирэс Иовис, добавляют ему объёма. У них сложный союз двух людей разных культур, и им важно найти общий язык в чужой стране. Их отношения, полные недосказанности и взаимных претензий, показывают Мема как живого человека, у которого есть личная жизнь, отличная от служебной и осложняющая её.
В ситуациях, когда вокруг него кипят страсти, творятся преступления или гремят взрывы, Мем сохраняет стратегическое спокойствие. Он не вовлекается в хаос, он его описывает, систематизирует и в итоге подчиняет. Его спокойствие может показаться чёрствостью, но на деле это защитный механизм. Мем знает: если он позволит себе боль или страх, система, которую он выстраивает в префектуре, рухнет.
Его постоянная тоска по «северным рукавам», где можно спрятать ладони, это символ того, что Мем чувствует себя в Арденне… голым. В Таргене рукава дают защиту, пространство между человеком и окружающим миром, возможность спрятать свои эмоции. В Арденне же всё напоказ: здесь нужно постоянно жестикулировать, доказывать свою состоятельность, «махать рукавами» (даже если их нет). Мем мучительно привыкает к своей «оголённости».
Главная сила Мема – в его… слабости. Его нежелание играть по местным правилам коррупции и интриг сначала ставит Мема в тупик, но в конечном счёте заставляет окружающих уважать его. В мире, где всё продажно, неподкупность становится самым экзотическим и опасным оружием. Однако Мем иногда кажется слишком монолитным. Его внутренний моральный компас не даёт сбоев. Неужели у него нет сомнений? Неужели он не понимает, что его честность может стоить жизни не только ему, но и его людям? Это делает его образ благородным, но предсказуемым.
При этом автор не стесняется любить своего героя. Мема – больше, чем Джела. Способность Мема предвидеть ходы или с первого раза понять, кто именно вводит его в заблуждение, делает его почти всемогущим. Здесь кроется ключевое противоречие образа: с одной стороны, перед нами молодой человек, который склонен к ошибкам в обыденной жизни, не может найти общий язык с женой и явно не готов к роли «отца» для мальчишки-секретаря. С другой стороны, перед нами мастер ведения политических игр, который вскрывает заговоры с лёгкостью, недоступной даже опытному губернатору.
Этот разрыв между неуклюжим увальнем в быту и гениальным стратегом в роли префекта – точка наибольшего напряжения в образе главного героя. Иногда кажется, что это два разных персонажа. Мем-человек – уязвимый, ищущий тепла; Мем-функция – холодный аналитик. Автор предлагает самому читателю найти ответ, какой из этих Мемов настоящий.
Мем Имирин – герой, который вызывает симпатию именно потому, что он пытается очеловечить аппарат насилия и контроля. В его лице имперский винтик пытается стать самостоятельным звеном, но неизбежно обнаруживает, что свобода – это, прежде всего, ответственность за каждое принятое решение. Даже если цена этого решения – сделка с «демонами высших сфер». Та же тема власти-ответственности, с которой сталкивается Джел в первом «Путешествии», здесь раскрывается по-новому.
Травмированные герои Арденны
Если Мем – это свет (пусть суровый, северный), то остальные ключевые персонажи отражают разные грани тьмы Ардана. Сами по себе они не тёмные, не злые, не святые – они травмированные.
Госпожа Гедора, она же доктор Наджед, пожалуй, самый сложный и трагический персонаж. Её история – это исследование травмы, насилия и поиска новой идентичности. Быть дочерью монстра (Римерида), пережить насилие со стороны отца, потерять ребенка, стать «идаши», мстителем, но без внятной цели для мести – этот тяжкий груз она несёт через весь роман. Её маска доктора-мужчины – это не только способ найти работу в мужском обществе, это броня, её защита от мира и от собственной природы.
Гедора страшится своего женского начала, потому что оно ассоциируется у неё с уязвимостью и унижением. Сцена, где Мем узнает её тайну, подана без лишнего драматизма, но с колоссальным внутренним напряжением. Даже читать её тяжело, а тем более – переживать. Отношения Гедоры и её потерянного сына Илана – эмоциональное сердце книги. Страх Гедоры перед сыном (не за сына – именно, перед ним), смешанный с любовью и чувством вины, прописан пронзительно. Искалеченная мать боится, что сын унаследовал безумие отца, и одновременно хочет спасти его от судьбы жертвы. Этот иррациональный страх останется и в следующей книге – похоже, пропечатан в образе Гедоры навсегда.
Илан проходит путь от простого уличного мальчишки до ключевой фигуры их семейной драмы. Он ещё не знает, даже не мечтает, что пять лет спустя ему суждено вырасти в «мастера добрых дел», чтобы спасать и спасать людей, больше, чем убил его отец. Но он уже идёт к этому, и его путь наверх, к любви и свету, из арденнских Болот к Дворцу-на-Холме, показан очень внятно, убедительно и честно. Его трансформация мотивирована открытием своего происхождения. Илан выбирает собственный путь, отвергая как тиранию отца, так и пассивность матери.
Адмирал Римерид – антагонист, который не вписывается в привычный фэнтези шаблон «злодея». Он физически ущербен, мал ростом, но обладает харизмой и интеллектом, и они делают его опаснее любого воина. Фёдорова избегает демонизации. Римерид любит свою дочь (по-своему), заботится о сыне. Он не хочет разрушения мира ради хаоса. Он хочет власти и возвращения в свой дворец. Это делает его человечным, что страшнее, чем чистое зло. Сцена встречи во дворце, где он говорит из темноты, – одна из сильнейших в книге. Голос, лишённый тела, становится воплощением самой Арденны, невидимой, манящей и угрожающей.
Господин Химэ представляет другой тип власти – финансовый. Он аморален, но рационален. Для него люди – активы, а документы – валюта. Его взаимодействие с Мемом строится на взаимной выгоде. Химэ показывает, что в Ардане есть силы, которым безразличны имперские амбиции или пиратская романтика, их интересует только прибыль.
Ещё раз, это важно: почти каждый ключевой персонаж романа, так или иначе, травмирован собственным опытом.
Мем травмирован разрывом с отцом и внезапной ответственностью за порядок в чужом и странном городе. Гедора – инцестом, насилием, потерей ребёнка. Илан – осознанием своего происхождения, чувством потерянности и ненужности. Римерид – физическим уродством, отверженностью, жаждой реванша.
Взаимодействие этих травм и создаёт сюжет. Мем и Гедора сближаются не из романтики, а из понимания боли друг друга. Илан ищет отца, но находит монстра, и это вынуждает его самого стать взрослым. Травмы оставляют шрамы на всю жизнь. Мем не становится идеальным чиновником, Гедора не становится счастливой женщиной, Илан не становится царём Ардана. Они просто выживают и продолжают свой путь. Это придает их историям горький, но честный вкус.
В романе нет чистых героев и абсолютных злодеев. Мем честен, но груб и авторитарен. Гедора жертва, но готова на манипуляции. Римерид тиран, но заботливый отец. Химэ коррупционер, но надёжный партнёр в рамках сделки. Эта серая мораль делает мир романа живым. Люди принимают решения не потому, что они добрые или злые, а исходя из целесообразности и выживания.
И над всем этим коловращением страстей монументом возвышается Хапа, кир Хагиннор Джел, как alter ego автора. Он тот, кто создаёт сценарии. Для него Арденна – это не город, а лабораторная мышь, на которой нужно проверить, насколько эффективно имперское управление может купировать очаги хаоса. Он даёт Мему достаточную свободу, чтобы тот проявил изобретательность, но при этом всегда держит поводок натянутым. Его наставничество – тонкая психологическая ловушка. Он не учит Мема, как быть лучше или честнее. Он учит Мема, как быть эффективнее, как манипулировать людьми, как использовать информацию и как не привязываться к результатам. Он методично выжигает в своём подопечном останки идеализма. В отличие от Мема, который пытается выстроить доверие с подчиненными, Хагиннор полностью лишён этой потребности. Он абсолютно автономен. Его одиночество не тяготит его, оно – его броня.
Кир Хагиннор – холодный интеллект Империи. Он притягателен своим профессионализмом и силой, но отталкивает абсолютным цинизмом внутри. Если Мем – персонаж в развитии, то Хагиннор – это «застывшая форма», образ бюрократического организма, напоминание о том, что система никогда не позволит своему лучшему инструменту стать свободным.
Женщина, стань же мужчиной
В этой книге мы снова сталкиваемся с феноменом, который становится определяющим для всего цикла «Та-Билан». У автора-женщины вызывают стойкое отвержение женские персонажи. В «Путешествии на запад» женщины служили декорацией. В «Тыкве» им не оказалось места. А с «Дела о демонах высших сфер» Фёдорова очень чётко и внятно проводит мысль: женщина может состояться в жизни только сделавшись мужчиной. Гедора как женщина – несчастная жертва насилия, неудачливый мститель, пассивная мать; но она же в образе мужчины, доктора Наджеда, – великолепный врач: самый умелый, дерзкий и бесстрашный.
Своё логическое завершение эта посылка находит в образах андрогинов-таю из двух заключительных «Путешествий». О них, надеюсь, мы ещё поговорим.
Кирэс Иовис, жена Мема, – единственный сильный, очень интересный женский персонаж с собственным лицом. Но этот персонаж один такой и на роман, и на весь цикл. Исключение, которое лишь подтверждает правило. Линия Иовис кажется скомканной, оторванной от основного сюжета. Она служит скорее контрастом (наука/небо против грязи/земли), её влияние минимально. Автор словно стесняется самостоятельного женского персонажа в романе, в мире, где всё и вся – согласно воле автора – определяют исключительно мужчины. Написать свою героиню плохо, неуверенно, неубедительно Фёдорова не может, даже если захочет, но пытается скорей её «задвинуть», изолировать ото всех, ни в коем случае не дать раскрыться, реализовать свой сюжетный потенциал.
По моим ощущениям, это не бага и не фича, это – бзик, в какой-то мере объяснимый (если понимать контекст), но оттого не менее досадный.
Обесценивание арданского Бармалея
Образ адмирала Римерида – пожалуй, наиболее яркий пример того, как автор пытается усидеть на двух стульях: создать атмосферу высокой трагедии и масштабной шахматной партии, но при этом удержать героев в рамках комфортного им хэппи-энда.
Римерид изначально заявлен как фигура колоссального масштаба. Он упомянут ещё в первом «Путешествии». Легендарный мятежник, человек, уничтожающий собственных детей и строящий карьеру на страхе, это образ зла, которое невидимо управляет Арданом. Однако в решающий момент знакомства с Мемом мы видим не «демона высших сфер», а маленького, физически ущербного, почти комичного в своем стремлении казаться значительным человека. Неуместная комичность эпичного антагониста лишь подчёркивается сценой в огороде, когда огромный Мем чуть не затаптывает маленького Римерида.
Но даже не в этом главная проблема. Автор совершает резкий разворот психологии антагониста. Чёрный Адмирал, который должен был олицетворять угрозу государственности, внезапно начинает вести себя как уставший от интриг делец. По мановению руки автора Римерид перестаёт быть экзистенциальной угрозой и становится удобным «партнёром по бизнесу». Его готовность торговаться с префектом, его «отцовские чувства» к Илану, его снисходительность к чужаку Мему – всё это делает его фигуру неубедительной. То есть, нарисован он очень даже убедительно – а действует, для избранной ему роли, совсем не убедительно.
Это очевидное снижение планки. Тем более странное для такого опытного, вдумчивого мастера, как Любовь Фёдорова. Она не хуже меня знает: искусство писателя – не рассказывать, а показывать. Здесь же она нам рассказывает, как до жути страшен Чёрный Адмирал, как скверно поступил он с собственной дочерью и какой чудовищный террор учинил в Арденне – так что все до сих пор трясутся, пугают его именем детей! – а показывает пиратского адмирала чуть не «белым и пушистым». Его зловещая харизма даётся больше в ощущении, чем в действии. Играя в свою полную силу, Римерид должен был бы либо уничтожить Мема, либо убедительно переиграть его. Либо проиграть, но в честном, непримиримом противостоянии, как достойный достойному. Вместо этого автор делает его «рукопожатым», превращая в персонажа, с которым можно посидеть за одним столом. От него злодейства ждали – а он даже чижика не съел! Это обесценивает и неудачи самого антагониста, и достижения героя-протагониста. Это обесценивает сам конфликт.
По правде говоря, адмирал Римерид, каким он выведен в романе, напоминает мне пирата-разбойника Бармалея из замечательного советского мультсериала «Доктор Айболит». Злой, нехороший, ужасный, беспощадный – так аттестует себя Бармалей. А сам он маленький, комичный и говорит голосом милейшего Семёна Фарады. Он Бармалей, тут спору нет, но как-то не всерьёз. С Римеридом получается в чём-то похожая история. И это огорчает.
Игра в поддавки
Та игра в поддавки, о которой я писал в эссе о «Путешествии на запад», как оказалось, была только лёгкой разминкой. Мем Имирин и его ближний круг действуют в «зоне благоприятствования», которую автор создаёт для них искусственно.
Мем может совершить профессиональную ошибку, проявить неосмотрительность (как в случае с незапертым кабинетом) или даже грубо нарушить субординацию, однако последствия для него всегда нивелируются каким-то внешним фактором. Если герой попадает в ловушку, то именно в этот момент у него в руках чудом оказывается ключ (как у Илана), или срабатывает какая-то случайность, которая превращает провал в очередную ступеньку к триумфу. Это лишает чувства подлинного риска. Мем никогда по-настоящему не оказывается на грани катастрофы, потому что автор всегда припасает для него запасной выход.
Антагонисты Мема – Адар, Химэ и тот же Римерид – в какой-то момент перестают быть угрозой и становятся собеседниками, готовыми делиться секретами. Происходит странная трансформация: враг, который ещё вчера герою угрожал, сегодня уже склоняет голову перед его «искренностью» и «прямотой». В реальности столкновение с адмиралом пиратов или главой теневого капитала закончилось бы для префекта арданской провинции гораздо печальнее и быстрее. В романе же они часто ведут себя не как опасные преступники, а как потенциальные партнёры, которые только и ждут, что появится кто-то достаточно «искренний», чтобы с ним договориться. Это упрощает конфликт и делает победы Мема менее заслуженными.
Автор наделяет своих любимых героев (Мем, Наджед, Илан) способностями, которые кажутся немного чрезмерными для заданных условий. Они всегда оказываются умнее, дальновиднее, морально выше тех, кто им противостоит. Если герой делает логический вывод, он безошибочен. Если предполагает развитие событий – мир вокруг послушно подстраивается под его ожидания.
Когда эти герои сталкивается с системной проблемой, автор не заставляет их пробивать стену лбом. Стена сама начинает давать трещины, потому что героям нужно продвигаться дальше. Интеллектуальное превосходство Мема выглядит абсолютным – он переигрывает и столичных интриганов, и местных бандитов, и пиратских стратегов.
Многие открытия, которые совершает Мем, происходят не в результате кропотливого труда, а благодаря тому, что автор подбрасывает ему нужный фрагмент мозаики в нужный момент. Будь то дневник Боры, расшифрованный почти мгновенно, или внезапная готовность Илана найти то, что скрыто за семью печатями. Для героя, который очень интересен сам по себе, чрезмерная опека автора выглядит почти оскорбительно: читатель хочет видеть борьбу, а получает интеллектуальное шоу, где исход предрешён.
Но зачем автор так поступает? Почему добровольно лишает себя самого важного инструмента драмы – полноценного конфликта?
Потому что истинный конфликт – у героя внутри? Да, справедливо в следующей книге, но навряд ли в этой.
Может быть, автор хочет создать образ идеального чиновника, который противостоит прогнившей системе Арденны? Тогда «поддавки» – это способ показать, как должно быть в идеальном справедливом мире, где честность и профессионализм рано или поздно побеждают кумовство и интриги.
Но когда противники внезапно меняют свои установки, становятся менее решительными или просто «прозревают» под влиянием харизмы префекта, победа Мема перестаёт быть результатом его усилий. В классическом детективе победа героя – это финал игры, где он обыграл противника, используя логику, выдержку и решительность. Здесь же Мем побеждает, потому что… адмирал решил поиграть в благородство, а Химэ решил, что сотрудничество выгоднее сопротивления.
И никто из них, что характерно, не преподносит ему странные сюрпризы, не вспылит, не истерит, не совершает какой-либо внезапный, пусть и безрассудный шаг, способный смешать все карты и планы. Нет, они чинно-мирно сдают свои позиции, чтобы героям было легче побеждать. Вместо того, чтобы удивлять, прилежно отыгрывают свои роли, спущенные им сверху автором.
Из-за этих поддавков образы заметно уплощаются. Отсутствие полноценной контригры делает антагонистов не противниками, а скорее «тренажёрами» для протагонистов.
Если враг всегда слабее, всегда склонен к диалогу и всегда совершает ошибки в пользу героя, риск теряет смысл. В литературе, где антагонист силён, герой растёт через преодоление. Здесь же Мем «растёт» за счет того, что его противники просто не используют свои возможности, так как автор держит их на коротком поводке. Это создаёт ощущение некоторой инфантильности мира – как будто это не жёсткий, коррумпированный город, а детский сад в духе Стивена Кинга, где злые дети просто ещё не научились по-настоящему вредить, а префект – добрый воспитатель, который забирает у них опасные игрушки.
Да, я симпатизирую Мему, я восхищаюсь его спокойствием, но я лишён возможности по-настоящему уважать его как бойца, потому что автор не даёт ему врага, достойного моего уважения.
Так часто бывает в жанровой литературе с идеальными персонажами, «Мэри Сью» или «Марти Сью». Мем Имирин выполняет эту функцию: он должен быть самым умным в комнате, самым дальновидным в префектуре и самым удачливым в Арденне. Автор даже не позволяет ему получить ни одного серьёзного ранения (если не считать укуса Чепухи).
Всё это поразительно, учитывая высокий уровень автора и её книги. Невольно складывается впечатление, что Фёдорова настолько любит своего героя, что боится его. Боится за него. Не даёт ему по-настоящему пострадать или потерпеть системное поражение. Но почему? Если бы Мем одержал победу через поражение, – пусть даже через крушение, – эта его победа была бы ещё сильнее и ценнее.
Лично для меня это поразительно тем более. Я в своих книгах заставляю героев выкладываться по полной, так что к концу ожесточённого конфликта нет даже смысла говорить о чьей-либо победе, настолько все побиты и настолько всё у них «неоднозначно». Да и самого «конца конфликта» в моих книгах нет. А здесь совсем другой писательский подход. Я уважаю его, но он меня весьма смущает, скажем так.
Слив и надежда
Наконец, финал. Он стремителен и кинематографичен. Но именно здесь возникает ощущение скомканности. План с подменой документов и взрывом акведука гениален, но зависит от слишком многих случайностей (Намур должен выжить и не подвести, Римерид должен поверить, Илан должен среагировать). Слишком много линий (архив, выборы префекта, семья Римерида, имперский флот) сходятся в одной точке, и некоторые узлы развязываются слишком быстро. Слишком много вводных, где в любой момент всё может пойти не так. Но всё идёт как по маслу, потому что автор умело задействует свой произвол.
Если роман в целом оставляет чувство восхищения, то его финал – недоумения. К этому финалу автор нас ведёт аж с первой трети книги, и он становится навязчиво предсказуем. Догадайтесь с одного раза, чем закончится книга, если в этой книге имеется огромная плотоядная змея, а главная угроза – карлик? Так нет же, просто догадаться недостаточно: автор пишет отдельную сцену-наводку, в которой змея пытается сожрать кого-то мелкого (Дрища), его, конечно же, спасают, но финал полностью лишается интриги.
Прелюдия романа обещала настоящий взрыв – эпическое столкновение Империи, пиратов и префекта. Ничего из этого в финале нет. Он превращается в «семейный ужин» с обменом документами. Ружьё, висящее на стене, – Чёрный Адмирал, его власть и угроза вторжения, – не стреляет. Все самые сложные задачи (кто предатель, где архив, где адмирал, что делать с документами) решаются чередой удивительных совпадений и внезапных признаний. Финал не выстрадан героями, он им преподнесён на блюдечке.
Хм! Так и было задумано? Или что-то по ходу пошло не так, а потом исправлять стало поздно?
Могу предположить, что Фёдорова изначально хотела написать историю о том, как несколько одиночеств нашли друг друга. Адмирал, префект, доктор – они все отщепенцы, выброшенные из своих систем (Столицы, Империи, Рода). Автор собирает их всех в финале вместе, чтобы показать: в Арденне, городе, где нет ничего настоящего, герои создают новую, пусть и странную, совсем недолговечную, но «семью».
Тогда другое дело. Герои не побеждают врагов – они с ними договариваются. Герои не находят справедливости – они находят себе «место под солнцем» в этой прогнившей системе. Это не детективный финал, это финал социального романа: в мире, где правда у каждого своя, единственным выходом остается личная договоренность между теми, кто способен друг друга понять.
В таком случае, это совсем не слив в смысле неумения написать достойный книги финал, это «слив» в смысле смены жанровых приоритетов: от погони за истиной автор переходит к утешительной сказке о том, что все люди могут договориться, если у них есть общая цель (деньги, покой или безопасность детей).
Фраза «Здесь теперь начинается новая жизнь» звучит не как обещание рая, а как констатация факта: старое ушло, новое ещё не сформировалось. Комета в ночном небе – знак того, что новый мир больше прежнего, он полон неизведанного.
Такой финал книги оставляет пространство для продолжения, но при этом ощущается завершённость основной сюжетной арки. Архив найден, Римерид нейтрализован, Мем остаётся на своем посту, но уже другим человеком. Это редкий случай, когда желаешь продолжения не потому, что история остановилась «на самом интересном месте», а потому, что хочется узнать, как эти же прекрасные, с любовью выписанные герои будут жить дальше в изменившемся мире.
Финальная сцена воссоединения матери и сына на берегу, в грязи, под светом кометы, самая эмоционально мощная. Мем, наблюдающий за нею, понимает свою роль: он не спаситель, он свидетель и гарант того, что у этой новой семьи будет шанс.
Да, обязательно будет! «Мастер добрых дел» рождается во тьме этой ночи. Комета освещает ему путь.
***
В современной литературе – и особенно в жанре фэнтези – слишком часто герои решают проблемы магическим щелчком пальца. Любовь Фёдорова настаивает на труде. На рутинной работе с документами, на поиске ключей, на ведении допросов, на перевязках ран.
«Дело о демонах высших сфер» – это роман-труженик. Как и его герой Мем, он честно, кропотливо и неспешно – но настойчиво – делает свою работу: рассказывает историю, исследует человеческую природу, строит мир. Это книга о том, что даже в самом тёмном болоте можно найти твердую почву, если не бояться испачкать сапоги. Это гимн обычному человеку, который становится значительным в своих поступках. Роман учит смотреть на окружающую действительность чуть более внимательно, замечая в рутине будней скрытые интриги и в обычных людях – скрытых героев.
Он заставляет задуматься и о том, какие демоны обитают в наших собственных «высших сферах», готовы ли мы посмотреть им в глаза, чтобы понять, что иногда под маской демона скрывается просто маленький, одинокий, отверженный человек в чёрной одежде, который тоже хочет быть любимым.
И это роман-лабиринт, в котором легко заблудиться, но из которого не хочется выбираться. Это книга о том, как трудно быть честным в нечестном мире, и о том, что порядок всегда держится на конкретных людях, а не на абстрактных законах.
Роман Фёдоровой задаёт высокую планку для тех, кому тесно в рамках привычного фэнтези, детектива или даже социальной драмы. Это глубокий, умный и по-настоящему качественный текст, который не просто развлекает, а оставляет после себя длинный шлейф раздумий – точно так же, как комета в арданском небе, которую жена героя так хотела назвать своим именем.
Я рекомендую его не только любителям детективов, фэнтези и фантастики, но и ценителям серьёзной интеллектуальной прозы о власти, обществе и человеческой природе. Фёдорова доказывает, что в жанровом – скорее всё-таки, наджанровом – поле возможно создание высокой литературы.